Аарон Дембски-Боуден 
Кровавый Грабитель

Warhammer 40000: Повелители Ночи – 2

Аннотация

Ведомые ненавистью к Ложному Императору, Повелители Ночи бродят по темным уголкам галактики в вечных поисках отмщения за смерть своего примарха. Этот мрачный путь приводит их к непрочному союзу с Красными Корсарами, с которыми их объединяет лишь общий враг. Вместе с пиратской бандой ренегатов они несут разрушение крепости-монастырю Странствующих Десантников.

Пролог
РАСПЯТЫЙ АНГЕЛ

Воин повертел в руках шлем. Закованные в латные перчатки пальцы прошлись по выбоинам и царапинам, испортившим керамит цвета полуночи . Лицевой щиток был искусно расписан белым, стилистически подражая человеческому черепу. Одна из алых линз была разбита, ее покрывала паутина трещин. Отключенная вторая бесстрастно взирала, отражая темнеющее небо. 
Он говорил себе, что в этом не было символизма. Уничтожение шлема не отражало нанесенного Легиону вреда. Даже подавив эту мысль, он удивлялся, откуда она взялась. Война имела не раз доказанное и банальное свойство раздувать тлеющие угли меланхолии, и тем не менее. Всему есть предел. 
Воитель вздохнул, наблюдая, как перед закрытыми глазами танцуют и истекают кровью нечеловеческие создания. Последнее время, за многие месяцы до высадки на эту пустынную планету, его посещали видения об эльдар. Их были тысячи: тщедушных существ с исхудалыми лицами и пустыми глазами на борту пылающего корабля с черными парусами, сделанного из фальшивой кости.
— Ловец Душ, — позвал кто-то. В устах брата имя звучало чем-то средним между шуткой и почетным титулом.
Воин снова надел шлем. Одна линза замерцала, оживая и погружая открывавшийся вид в убийственную красноту прицельного режима. Другая выдавала буйные серые помехи и отвлекающие остаточные изображения из-за отставания поступления визуальных данных. После того, как он отвернулся, несколько мгновений сохранялся отголосок зернистого и лишенного цвета изображения заходящего солнца.
— Что? — спросил воин.
— Ангел раскалывается.
Воин улыбнулся, достав из ножен на голени гладий. Когда сталь соприкоснулась с холодным воздухом, на острие клинка блеснул меркнущий свет солнца.
— Прекрасно.

Распять одного из имперских астартес было восхитительной фантазией и хорошо служило достижению цели. Воин безвольно повис в оковах, купаясь в боли, однако не издавая треснувшими губами ни звука. Императорские "Ангелы Смерти",  улыбнулся воитель, Стойкие до конца. 
Из-за отсутствия под рукой железных шипов потребовалась некоторая импровизация, чтобы поднять его туда. В конечном итоге предводитель велел своим людям пригвоздить Ангела к корпусу их танка, пронзив конечности узника своими гладиями.
Кровь все еще капала на пол с влажным перестуком, но уже давно перестала струиться с силой дождя. Физиология Адептус Астартес, невзирая на прописанное в генокоде бессмертие, не включала такое количество крови. 
Под распятым пленником мирно покоился шлем. Воин подавил еще один нежеланный прилив размышлений, вызванный видом шлема, который был столь похож на его собственный, отличаясь лишь цветами лоялистов и кровных уз. Без особой злобы он раздавил его сапогом. Какими все же едкими и пресными были в последнее время побеги меланхолии.
Воин глядел вверх, открытые черты были изуродованы увечащими ножами. Керамитовый доспех — наполовину насыщенно-синий, наполовину чисто белый — покрывали выбоины и трещины вокруг вонзенных коротких мечей. Лишенное кожи лицо, некогда столь мрачное и гордое, представляло собой демонстрацию оголенных вен и окровавленных слоев мышц. Даже веки были отрезаны.
— Приветствую, брат, — обратился к пленнику воитель. — Знаешь, кто мы такие?

Когда ангел сломался, признание практически не заняло времени. Чтобы говорить, он подошел вплотную, вкрадчивый вопрос проскрежетал из вокабулятора шлема в воздухе между ними. Лицевой щиток воителя был почти что прижат к освежеванным чертам Ангела. Два черепа глядели друг на друга, пока солнце садилось.
— Где Ганг?

Пока братья собирались, воитель наблюдал, как на горизонте пылает далекая крепость, обращая внимание, как она поглощала мир вокруг себя. Скопище башен и посадочных платформ — темная громада пожирала землю, а ее дымное дыхание душило небо. И при этом от нее оказалось так мало толку, когда ее вскрыли руки грабителей. Зачем нападать на мир, если единственная точка добычи ресурсов уже выжата досуха? Пиратство без прибыли было не более, чем нищенством.
Унизительно. О, да. И постыдно.
Воин уставился на далекие зубчатые стены — бедную твердыню на безжизненном мире, принадлежавшую угасавшему ордену, который называл себя Странствующими Десантниками. Налет ради оружия, пополнений, драгоценных боеприпасов… впустую. Крестовые походы самого ордена полностью исчерпали запасы, не оставив жадным рукам Восьмого Легиона ничего, кроме металлолома. 
Крепость пала за один день, предоставив столь же мало забавы, как и наживы. Сервиторы и закутанные в одеяния аколиты Механикума продрались через базы данных почти заброшенной твердыни, однако обнаружили лишь то, что и так уже знал каждый из воинов: налет стал пустой тратой сокращающихся резервов боеприпасов. Странствующие Десантники больше не хранили здесь запасной арсенал.
— Положение дел изменилось с тех пор, как мы в последний раз путешествовали по этому краю пустоты, — прорычал Возвышенный комадному составу. Признание доставляло ему боль, как и всем им. — Мы бросили свои последние копья… чтобы покорить пустышку.
Но посреди горечи отчаяния и разочарования все еще пылали угли надежды. В потоках данных раз за разом повторялось одно слово. Ганг . Аванпост в далекой пустоте, воплощавший в этом секторе связь Странствующих Десантников и марсианских механикус, отвечал за поставку существенной доли сырья для арсеналов ордена. Столь горделивые в доспехах цвета синего океана и белого мрамора, Странствующие Десантники поддерживали порядок в субсекторе, бдительно истребляя людей и чужих-пиратов. Защищая интересы механикус, они получили лояльность Марса. Добившись подобного союза, они заработали долю в масштабном производстве военного снаряжения Механикус. Цикл симбиоза, подпитываемый обоюдными интересами.
Это вызывало у воина уважение.
Наибольшее значение имело местонахождение этого завода в дальнем космосе, а оно ускользало от всех, кто пытался его обнаружить. Запечатанный нерушимыми кодами, единственный важный ответ оставался никому не известен.
Немногочисленные захваченные в пустом монастыре пленники мало что дали в плане информации. Человеческий обслуживающий персонал, лоботомированные сервиторы, рабы ордена… Никто не знал, где в небесах находится Ганг. Немногие защищавшие этот бесполезный мир имперские воители умерли от болтеров и клинков своих братьев, приняв смерть как почетную жертву и предпочтя ее риску пленения и осквернения. 
Один-единственный защитник еще дышал. Воин выволок его на пепельную равнину, чтобы освежевать в лучах заходящего солнца.
Странствующий дышал даже теперь, хотя делать это ему оставалось и не долго. Он открыл все, что требовалось знать Восьмому Легиону. 
Ганг. Рейд туда принесет куда более богатые плоды.
С орбиты солнце системы Вектины было громадным адреналиново-оранжевым шаром цвета глубокого огня и отчаянной мощи. С поверхности третьей планеты оно казалось плачущим глазом, прикрытым смогом, который лишал его большей части яркости. Воин наблюдал, как оно наконец опустилось за опустошенную крепость. 
Раздался голос, донесенный трескучими волнами вокс-сети.
— Ловец Душ, — произнес он.
— Перестань называть меня так.
— Прости. Узас поедает геносемя Странствующего.
— Странствующий мертв? Уже?
— Не совсем. Но если хочешь лично казнить его, сейчас самое время. Узас устраивает себе трапезу.
Воин покачал головой, хотя этого никто и не мог увидеть. Он знал, почему брат задает вопрос: это Странствующий разбил его шлем, выстрелив во время штурма из болтера с близкого расстояния и разбив лицевой щиток. Месть, пусть и столь мелкая, была заманчива.
— Мы получили от него все, что нужно, — сказал воин. — Скоро нужно возвращаться на корабль.
— Как скажешь, брат.
Воин смотрел, как звезды открывают глаза, с трудом пронзая плотный покров облаков — немногим более, чем булавочные острия тусклого света. Где-то там был Ганг, а вместе с ним — возможность снова свободно дышать.  

Часть I
СВОБОДНЫЕ

I
ОТГОЛОСКИ

Корабль безмолвствовал, пока она шла по паутине его коридоров
По проходам из черного железа блуждало, словно призрак, не отсутствие звука, а скорее некое самостоятельное присутствие. С того момента, как «Завет крови» последний раз двигался с включенным питанием, прошло три дня. Теперь же он плыл в космосе по инерции, его палубы были холодны, а двигатели еще холоднее. Охота  — так они называли это на своем шепчущем языке. Призрачное скольжение в пустоте, приближение к цели в лишенном энергии безмолвии, незримо и неслышимо для всех. Охота .
Октавия называла это ожиданием. Ничто другое не было для навигатора столь томительным. Корпус все еще поскрипывал, пока успокаивалась потревоженная сталь, но издаваемые экипажем звуки были еще более приглушенными, чем раньше. Их оставалось так мало.
Когда она вышла из комнаты, за ней по пятам последовал один из ее слуг. Он представлял собой неряшливое закутанное в мантию существо, более половины его сгорбленного тела заменяла грубая бионика.
— Хозяйка, — снова и снова шептал он. — Хозяйка, хозяйка. Да. Хозяйка. Я иду за хозяйкой. — Не похоже было, что он способен говорить громче, чем шепотом.
Октавия приучалась не обращать внимания на надоедливых созданий. Этот был одним из наиболее уродливых среди группы прислуживавших ей аугментированных мужчин и женщин. Он доставал ей только до плеча, а глаза были зашиты толстыми и грубыми нитками. Каким бы модификациям не подверглось его тело, они жужжали, щелкали и тикали, пока он двигался скачущей походкой горбуна. 
— Хозяйка. Служу хозяйке. Защищаю хозяйку. Да. Все это.
Существо разглядывало ее безглазым лицом, глядя вверх и видя ее способом, который ей вряд ли хотелось понимать. Странно, но оно выглядело преисполненным надежды. Казалось, ему хочется похвалы за шарканье возле нее и периодические столкновения со стенами. 
— Заткнись, — сказала она ему, что было довольно вежливо, принимая во внимание обстоятельства. 
— Да, — согласился сгорбленный человек. — Да, хозяйка. Тишина для хозяйки. Да. Тишина сейчас же. 
Ну, попытаться стоило.
— Пожалуйста, иди назад в комнату, — произнесла она и даже мило улыбнулась. — Я скоро вернусь.
— Нет, хозяйка. Должен идти за хозяйкой.
Она ответила неподобающим леди фырканьем, и их башмаки продолжили лязгать по полу коридора. Когда они вошли в секцию корпуса, сделанную из полированной стали, с ними вместе зашагали их изображения. Октавия не удержалась и бросила на себя взгляд, хотя и знала, что увиденное ей не понравится. 
Неопрятные черные волосы, путаница которых лишь наполовину укрощена потрепанным хвостиком. Лишенная загара бледная нездоровая кожа. На челюсти был потускневший синяк. Она не могла припомнить, откуда он взялся. Изорванная одежда вымазана маслом и обычной для палубы грязью, грубая ткань выкрашена в синий цвет полуночного неба родной Терры. Будь одеяние более аккуратным, получилась бы униформа: нестиранное и мешковатое облачение корабельной касты рабов, свисающее с ее стройной фигуры.
— Ну просто картинка, — упрекнула она собственное неряшливое отражение.
— Спасибо, хозяйка.
— Да не ты.
Казалось, что горбун на какое-то мгновение задумался над этим.
— Ох. 
Никаких дальнейших комментариев не последовало из-за раздавшегося вдалеке приглушенного плача. Человеческая эмоция, беспомощность без малейшей примеси злобы. Девочка. Звук странным образом доносился по коридору, отдаваясь от металлических стен. 
Октавия ощутила на коже покалывание. Она уставилась в коридор, вглядываясь во мрак, куда еле-еле могла проникнуть ее переносная лампа. Луч света метнулся влево и вправо, тыкаясь во тьму слабым освещением. Результатом поисков оказывались только голые металлические стены, пока свет не перестал доставать в глубину темного коридора.
— Только не опять, — прошептала она, а затем нерешительно окликнула. Никакого ответа.
— Привет? — снова попыталась она.
Плач девочки прекратился, стихая под отзвуки голоса Октавии.
— Привет, хозяйка.
— Да заткнись ты.
— Да, хозяйка.
Она сглотнула, и в горле что-то тихо щелкнуло. На корабле не было детей. Больше не было. Октавия потянулась к ручному воксу и почти нажала руну вызова. Но какой смысл? Септима не было на корабле. Он отсутствовал уже почти два месяца, оставив ее одну. 
Октавия щелкнула пальцами… слуге? Рабу? Вещи.
Он повернул к ней слепые глаза. Было выше ее понимания, как ему удавалось с обожанием глядеть наглухо зашитыми глазами. 
— Иди, — произнесла она.
— Да, хозяйка.
— Ты ведь это слышал, да? Девочку?
— Нет, хозяйка.
Она повела его за собой, оставив комнату далеко позади. Пока они шли, он перебирал грязные бинты, которыми были обмотаны его руки, однако более ничего не говорил. Иногда по костям корпуса проносился звук из глубины корабля. Бряцанье инструментов механика или лязг шагов несколькими палубами выше. Периодически она слышала бормочущие голоса, шипевшие на языке убийц. С момента пленения она пыталась выучить хотя бы основы нострамского. На слух он звучал одновременно соблазнительно и медоточиво. Но учить его было совсем другим делом. По своей сути нострамский был настоящим кошмаром из сложных слов и путаных формулировок, которые вообще были едва связаны с готиком. Невзирая на приятные похвалы Септима, она подозревала, что произносит все неправильно, и была вполне уверена, что словарным запасом, которым она овладела, вряд ли стал бы гордиться даже особенно тупой ребенок. 
Они шли во мраке, приближаясь к концу прохода. Впереди, во мраке, где коридор разветвлялся на перекрестке, из одного прохода в другой метнулась фигура. Она перебежала дорогу — слишком маленькая и хрупкая, чтобы принадлежать взрослому, крошечная даже для развалин вроде ее слуги. На глаза попалось размытое синее одеяние, а затем фигурка исчезла. Октавия слышала, как по другому коридору удаляются тихие и частые шажки. 
Ей снова послышался детский плач — тихое хныканье пытающегося скрыть боль ребенка. 
— Эй?
— Ashilla sorsollun, ashilla uthullun, — отозвалась маленькая девочка, и звук убегающих шагов смолк.
— Думаю, я вернусь в свою комнату, — тихо проговорила Октавия.  

II
СТАНЦИЯ "ГАНГ"

Осколок полуночи скользил на мертвых двигателях, ничто не выдавало его присутствия.
Планета вращалась в пустоте, ее лишенный облаков лик состоял из серого камня и безжизненных континентов. Даже необученным глазам хватило бы одного лишь взгляда на скалу, чтобы разглядеть ее потенциал, но не для взращивания жизни, а для питания промышленности драгоценной рудой.
Единственное свидетельство присутствия людей висело на орбите: громадная платформа цвета бронзы, протягивавшая в пустоту свободные причальные рукава. По всей длине корпуса было выведено по трафарету слово на имперском готике: ГАНГ.
Осколок полуночи подплыл еще ближе, оставаясь столь же невидимым для звездных сканеров, как и для невооруженного глаза. Машина внутри похожего на клинок корпуса начала издавать визг.

Марук рухнул на диван, больше всего желая просто перестать шевелиться. Несколько мгновений этого было более, чем достаточно. Он даже не удосужился сбросить ботинки. Шестнадцатичасовые смены являлись не самой худшей из его трудовых обязанностей, однако были к этому чертовски близки. Он сделал вдох, от которого заболели ребра, наполнив легкие спертым воздухом жилого отсека. Он почувствовал запах картонных упаковок из-под пищи, которые следовало выкинуть много дней назад, и вездесущая примесь вони нестиранных носков.
Дом, милый дом.
К тому моменту, как вздох покинул его губы, он уже массировал большими пальцами закрытые глаза, пытаясь снять жжение от целого дня наблюдения за лязгающими лентами конвейеров. С болью в ушах он ничего не мог поделать. Ей предстояло остаться.
Издав преувеличенный стон, он перекатился и потянулся к пульту дистанционного управления, части которого лежали на полу. Спустя несколько щелчков он поставил на место батарейный отсек и несколько раз нажал кончиком пальца на болтающуюся клавишу ВКЛ, зная, что она в какой-то мере уловит его намерение. Как ни странно, на этот раз потребовалось всего несколько секунд. Установленный на противоположной стене экран замерцал, оживая.
Ну, что-то в этом роде.
На нем были видны неровные помехи, что указывало на нечто гораздо худшее, чем сбой настройки. Возможно, отказ техники. Ни картинки, ни звука, вообще ничего. Не то, чтобы существовавший на Ганге бесконечный цикл проповедей Экклезиархии, некрологов и трансляций по технике безопасности был захватывающим, однако он был лучше, чем одни лишь помехи.
Он постучал по индикатору громкости. Даже на пределе громкости тишина только превратилась в шепчущий свист мертвых голосов помех. Чудесно. Нет, правда. Просто замечательно. Можно подумать, у него были лишние кредиты на повторный вызов технических сервиторов. Прекрасно.
Он позволил пульту выпасть из заляпанных маслом пальцев, и тот тут же развалился на полу на две части, снова оставшись без батарейного отсека. Затем он громко произнес в пустоту жилого помещения: "Да и хрен с ним!", решил, что слишком устал, чтобы разложить диван в кровать, и начал работать над тем, чтобы проспать еще один бесцельный день во все более бесцельной жизни.
Гордился ли он? Нет. Но еще "всего" семь лет этого — и он накопит достаточно, чтобы навсегда выбраться с Ганга, сев на корабль куда-нибудь еще — в место с чуть менее мрачными перспективами. Он бы уже давно записался в Имперскую Гвардию, если бы проклятые глаза хоть что-то видели как следует. Но они и не видели, и он не записался. 
Вместо этого он обслуживал здесь строительные конвейеры, со вздохами делая работу, которую сочли слишком неквалифицированной, чтобы утруждаться программированием сервитора для нее.
Занимая этими мыслями основную часть больной головы, Марук уплывал в дрему. Сон не был спокойным, однако это не имело значения. поскольку он все равно не продлился долго.
Экран завизжал.
Марук, издав серию ругательств, рывком вернулся с грани сна, схватил пульт и хлопнул батарейным отсеком, ставя его на место. Он приглушил громкость, ощупывая свободной рукой собственные уши, чтобы убедиться. что они не кровоточат.
Не кровоточили. Это его почти удивило.
Взгляд на настенный цифровой хронометр показал, что он спал, ну или почти спал, меньше пяти минут. Звук отчетливо вернулся на монитор, хотя это не было похоже ни на какие из слышанных им ранее помех. Этот модуль создавал ему немало технических проблем. Раньше экран трещал, жужжал, хлопал и шипел. Но никогда не визжал.
С затуманенным зрением и пусльирующей головной болью, он снова прибавил громкость. Звук стал сильнее, но не отчетливее. Визг измученной машины с болезненно высокой тональностью. Сотня человеческих голосов, лишенных формы и гармоничности, которые превратились в нечеловеческие, утонув в помехах. То и другое, и в то же время ничего из этого.
Над головой моргнуло освещение. Надвигалось очередное отключение энергии. Ганг и в лучшие времена был запущенным захолустьем, застрявшем на орбите мертвого мира в самой заднице пустоты. В последний раз, когда свет отключался, его не было три дневных цикла, пока технические команды снова не вернули генераторы к жизни. Разумеется, работа не прекращалась. Только не с тем планом, который ставился каждому сектору. Весь западный район станции провел семьдесят часов, трудясь при свете факелов. Десятки чернорабочих лишились в механизмах конечностей или пальцев, и некрологи за ту неделю растянулись, будто молитвенный свиток на праздник всех святых. 
Марук соскорчил с дивана как раз в тот момент, когда освещение отключилось. Шаря в темноте, он добрался до стены и открыл аварийный шкафчик, где находился его осветитель и кучка стандартных батарейных блоков, используемых во всех скудных и примитивных приборах жилого отсека. Он всегда отличался небрежностью по отношению к их подзарядке, так что теперь было загадкой, какие все еще оставались рабочими. Действуя при дрожащем освещении ручного светильника, он рассовал все восемь дисков размером с ладонь по наружным карманам, а затем рухнул обратно на диван, чтобы дождаться неизбежного обращения к персоналу, где будет сообщаться, чтобы они все "вели себя, как обычно" и что "освещение будет восстановлено в кратчайшие возможные сроки".
Трон. Ну и дыра.
Прошло две минуты, затем пять. Пять сменились десятью. Марук периодически щелкал осветителем и наводил его луч на настенный хронометр, хмурясь по мере течения времени. 
Наконец, из установленного над дверью вокс-динамика раздался звонок. Но вместо ожидаемого автоматического сообщения станционная вокс-система издала тот же визжащий вопль. что и экран, только вдвое громче. Руки прижались к ушам, как будто пальцы и грязные ладони могли сдержать больше сотни децибелов вопля, от которого болел череп. Марук ударил локтем по дверному запору и на коленях вывалился в общий коридор. Звук последовал за ним, палубные динамики вопили точно так же. Скользнув, открылись и другие двери, но от этого звук только усилился: вопль рванулся из индивидуальных жилых отсеков вместе с вышедшими из своих комнатах пошатывающимися членами персонала. 
Что за чертовщина творится? 
Он выкрикнул эти слова, но так и не услышал, как они покинули его глотку, и никто поблизости не ответил.

Когда все покатилось прямиком в ад, Арелла рассказывала историю про свою кошку. Это был не особо веселый или интересный рассказ, однако на наблюдательной палубе считалось желанным развлечением все, что помогало скоротать время. Рабочие смены всегда состояли в проведении двенадцати часов за наблюдением за ничего не показывающими экранами сканеров, чтением рапортов экипажа, которые никогда не отличались от аналогичных за предыдущие дни, и обсуждением того, что все они будут делать, когда их переведут с этой заброшенной станции снабжения и, будем надеяться, вернут обратно на настоящую флотскую службу. .
Сегодня что-то происходило, и несущий смену экипаж не был особенно в восторге. Старший офицер, Арелла Кор особенно пылко желала, чтобы все оставалось в покое. 
Система вооружения была активна, оборонительные турели глядели в пустоту. Щиты работали, многослойные сферы незримой силы защищали безобразный корпус станции. Арелла перевела взгляд на таймер своей консоли. С момента начала помех прошло семь минут и сорок одна секунда. Она называла это "помехами", поскольку такая формулировка звучала гораздо менее тревожно, чем "проклятый вопль". 
На данный момент проклятый во… то есть, помехи транслировались по внутренней вокс-сети, вереща с безумной громкостью на каждой палубе. Отключить их было невозможно, причем никто не знал, почему.
— Только что отключилось освещение в Западном-Два, — воскликнул один из остальных. — Вот дерьмо… еще и Западный-Один. И Западный-Три. И весь Восточный сектор. И…
Как раз в этот момент свет погас и на командной палубе. Заработали резервные генераторы, погрузив их всех в вызывающее головную боль красное аварийное освещение. 
— Это внешний сигнал, — офицер у соседней консоли постучал по своему экрану, похоже, одному из тех немногих на борту станции, которые еще функционировали. — Что бы это ни было, оно исходит откуда-то оттуда.
Арелла сдула с лица прядь волос. На командной палубе всегда было слишком жарко, система фильтрации воздуха никогда не работала как следует. От стресса легче не становилось.
— Подробности? — она промокнула рукавом вспотевший лоб.
Офицер снова ткнул в экран кончиком пальца. 
— Передача с неизвестным источником, десять минут назад. Вот она, отражена в архиве. Когда когитаторы обрабатывали сигнал, чтобы записать его и сохранить в файл, он… распространился. Практически как болезнь. Он захлестнул определенные системы станции: коммуникационное оборудование и наиболее примитивные части энергосистемы.
Арелла прикусила нижнюю губу, борясь с потребностью выругаться.
— Гравитация?
— Без отклонений.
— Щиты?
— Все еще подняты.
— Атмосфера. Жизнеобеспечение. Оружие.
— Все продолжает работать. Это простой, грубый, рандомизированный пакет мусорного кода. Он не в состоянии отключить что-либо сложное. Только коммуникации, ауспик и… похоже, что не работает сеть освещения. Самые простейшие системы, но все они заполнены вторгшимся кодом, который мешает их работе.
Она снова посмотрела на собственный экран сканера, на тот же самый поток испорченных данных, который она наблюдала последние десять минут.
— Сканеры, свет и вокс. Мы слепы, глухи и немы. И вы знаете, что нам за это надают по зубам. Лязгуны найдут недостатки во всех наших записях. Вот увидите, — словно это могло что-то изменить, она впервые за все бесчисленные смены рассеянно расстегнула верхнюю пуговицу форменного кителя.
— Вас не тревожит, что это может быть нападение? — спросил другой офицер.
Арелла покачала головой.
— Наши щиты и оружие все еще работают. Волноваться не о чем, кроме того, кого сочтут ответственными механикус. А это будем мы. Чертовы лязгуны с их коэффициентами прибыли. 
Всего несколько лет назад она бы тревожилась о том, что всем людям придется трудиться в темноте. Теперь же она в первую очередь боялась за себя: Адептус Механикус вряд ли благожелательно отнесутся к значительной задержке производства, а все уже сто раз пошло не так. Такими темпами она могла никогда не убраться с Ганга.
Офицер рядом с ней, Силус, почесал небритый подбородок.
— Итак, нас глушат, и мы теряем критическую продуктивность. Мы-то тут в чем виноваты?
Арелла постаралась сохранить терпение. Силус был на станции новичком, он занимал свою должность всего два месяца и еще не влился как следует. Заменявшая его левую щеку, висок и глаз бионика была неправдоподобно дорогой — он явно был богачом, игравшим в солдата. Возможно, состоятельный отец сослал его сюда в в качестве некоего наказания, или же он был шпионом Адептус Механикус, вынюхивавшим недочеты. Какова бы ни была истина, но при желании он становился упертым ублюдком.
Она фыркнула.
— Кого по-твоему обвинят лязгуны? "Нас глушили пираты" не прокатит. Черт, да зачем кому-то нападать на место вроде этого? Кто бы там ни был, если они даже проберутся мимо наших орудий, тут нечего брать.
Силус уже не слушал. Арелла приподнялась со своего кресла, раскрыв рот и уставившись через окно командной палубы на корабль, который не должен был существовать.

"Завет крови" был рожден в те времена, когда человечество не просто тянулось к звездам — оно пыталось покорить их. Планеты Солнечной системы окружили кольца огромных верфей, когда Император повел свой род в крестовый поход обратно в галактику, чтобы объединить под Своей эгидой все достойные миры.
Сделанные в ту эпоху корабли путешествовали меж звезд десять тысячелетий тому назад, до того, как вновь обнаруженные Стандартные Шаблонные Конструкции привели к единообразию технологию всей человеческой расы. Инновация тогда не считалась грехом. Изменение во имя прогресса было провидением, а не богохульством. Как и у многих боевых кораблей, рожденных в тех первых флотилиях, конструкция "Завета" изначально базировалась на фрагментах технологии СШК, однако не ограничивалась ими. Когда он двигался на полной мощности, то прорывался через космос как изящный охотник, обводы которого настолько же напоминали древние боевые корабли эпохи Крестового похода, сколь и массивность ударного крейсера Адептус Астартес. 
Привязанность Возвышенного к своему кораблю выходила далеко за пределы гордости. "Завет" был убежищем, укрытием существа от желавшей его уничтожения галактики и тем оружием. которым он сражался в Долгой Войне.
Восседая на командном троне, создание облизнуло челюсти, глядя, как на оккулусе увеличивается изображение станции Ганг. Они призраками подкрались столь близко, оставшись незамеченными для приборов и орудийных батарей станции, но, подойдя к незримой границе пустотных щитов Ганга, они оказались достаточно близко, чтобы их можно было разглядеть невооруженным глазом.
— Ближе, ближе, — протяжно обратился Возвышенный к экипажу мостика. — Поддерживать "Вопль". 

Монитор Ареллы продолжал показывать множество запутанных данных: мерцающие остаточные изображения, обрывки информации и зафиксированные сигналы, которых просто не могло быть. В какой-то момент он зарегистрировал пятьдесят три корабля , располагавшихся практически друг на друге. А в следующую секунду — только пустое пространство.
По ту сторону обзорного окна корабль приближался. Взгляд далеких звезд отражался в пластинах брони — слоях черного, бронзового, кобальтового и полуночного.
— Похоже на ударный крейсер Странствующих, — произнесла она. — Большой. — Она пожевала нижнюю губу, не в силах оторвать глаз от подплывающего корабля. — Странствующие Десантники не должны забирать ресурсы до конца производственного цикла, а до него еще девять с половиной месяцев.
— Это не Странствующие Десантники, — отозвался Силус. — Не их цвета и символика.
— Так кто они, черт побери?
Силус тихо и мягко рассмеялся.
— Откуда мне знать?
Арелла села на место, дыша скввозь зубы.
— Почему мы не стреляем? — она почувствовала, как голос поднимается, опасно приближаясь к визгу. — Мы должны стрелять.
— По имперским космодесантникам? — один из остальных выглядел напуганным. — Ты с ума сошла?
— Они находятся в нашем пространстве без разрешения, не пытаются нас приветствовать и полностью глушат наши сенсоры? Идут на сближение для стыковки с аванпостом механикус, наполненным ресурсами, которые должны быть разделены с орденом Странствующих Десантников? Да, мы должны защищаться, — она вновь выругалась. — Так или иначе, мы должны стрелять. 
— Без наведения на цель? — Силус сопротивлялся панике гораздо лучше. Если уж на то пошло, он выглядел практически скучающим, пока трудился над своей консолью и перенастраивал верньеры с терпением взломщика сейфов.
— Пусть силы обороны станции ведут огонь вручную!
На этот раз Силус нахмурился, пытаясь что-то услышать в наушнике.
— Внутренний вокс не работает. Чего ты от меня хочешь, Арелла? Покричать в коридор и надеяться, что это услышит вся станция? Они там все равно ослепли. Освещения нет. Как они доберутся до платформ с турелями?
Она стиснула зубы, глядя, как приближается боевой корабль. На борту Ганга находилось почти три тысячи человек, и у них хватало огневой мощи, чтобы отбросить целый пиратский флот. А теперь один-единственный вражеский корабль целился им в самое сердце, и единственные люди, кто об этом знал, ни черта не могли сказать тем, кто мог с этим что-то поделать.
— Выдвигай пушки, — произнесла она.
— Что?
— Открой орудийные гнезда. Мы настроим восточные батареи на стрельбу по примерным координатам корабля. Запрограммируй их на учебную стрельбу боевыми зарядами. Это сработает.
— Хорошая идея, — Силус потянулся к убранному в кобуру пистолету. Без малейших колебаний он одним плавным движением выхватил оружие и выстрелил. В маленьком помещении выстрел протрещал поразительно громко. Арелла рухнула с кресла лишенной костей грудой с аккуратной дыркой во лбу. Стену позади нее покрыла влажная каша.
— И это бы сработало, — закончил Силус. 
Два из трех остальных офицеров смены сидели в ошеломлении, а третий потянулся к собственному пистолету. Он умер первым, со вздохом откинувшись в кресле, когда Силус вогнал ему в грудь три заряда. Двое оставшихся попытались убежать. Их намерения пресекли выстрелы в голову, от которых по комнате управления разлетелось еще больше осколоков черепа и темной массы. 
— Грязная работа, — произнес Силус.
Он ботинком спихнул одного из них с кожаного кресла и начал трудиться над консолью, в аккуратной последовательности занимаясь несколькими из основных систем станции. Орудийные гнезда остались заперты — вся сотня турелей лишилась питания, необходимого им для активации. Пусковые шлюзы и блоки спасательных капсул были закрыты, из них высосали всю энергию, заперев в западню всех, кто находился на борту станции. И наконец, лишенные энергии и отрезанные от резервных генераторов, опустились пустотные щиты. В помещении начала выть сирена, которую он почти сразу же отключил. Звук раздражал.
Силус вздохнул. Ему хотелось закинуть ноги в ботинках и положить их на консоль, но — странное дело — это представлялось ему ненужной непочтительностью. Вместо этого он поднялся на ноги, перезарядил пистолет и подошел к консоли вокса, где сидел ранее.
Заморгала одинокая синяя лампочка. Входящее сообщение. Он щелкнул, активируя его. 
— Доложить, — голос в воксе звучал как нечто среднее между бульканьем и рычанием.
— Говорит Септим, — отозвался он. — Станция "Ганг" ваша, мой повелитель.  

III
НАСТУПЛЕНИЕ НОЧИ

Крысы всегда выживают.
В этой мысли было нечем гордиться, однако она была постыдно точна. В этом тусклом багровом мире аварийного совещения он протянул дольше, чем большинство остальных.
— Пошли, — прошептал Марук через плечо. Посылая вперед тонкие полосы света из своих осветителей, трое людей двинулись по коридору. Всякий раз, когда луч светильника касался стены, нарисованные на корпусе палубные указатели именовали проход E-31:F. Марук постоянно делал все, что было в его силах, чтобы держаться подальше от основных коридоров станции. С тех пор, как пришли убийцы, на Ганге не осталось полностью безопасных мест, однако Марук продержался дольше остальных на целый дневной цикл благодаря тому, что был в первую очередь осторожен. Везде, где это было возможно, он держался третьестепенных проходов и сервисных трубопроводов.
Он знал, что от него смердит после пережитых семидесяти девяти часов, на протяжении которых их немытые тела ползли во мраке. Глаза стали омутами боли от бесконечного озирания по сторонам. Но он был жив. Словно крыса, он выжил, слушая звуки далеких воплей, стрельбу и смех, которые разносились по железным костям станции Ганг.
Хуже всего был холод. Как мог холод быть настолько сильным, чтобы обжигать? Окружавшие их металлические стены были расписаны алмазами ледяных кристаллов. Дыхание срывалось с губ и носов разреженными облачками, забирая с собой драгоценное тепло. Марук не был врачом, однако он знал, что они не переживут еще одну ночь в этой секции станции. Убийцы, кем бы они не были, разрушили теплообменники в Восточном Ганге. Может быть, они хотели выгнать оставшийся экипаж из укрытий. Такое было возможно. Или же им надоела охота, и они хотели просто заморозить выживших насмерть, где бы те не прятались. Ни та, ни другая мысль не успокаивала.
— Слышите? — шепнул Марук.
Впереди что-то металлическое гремело о металл. Он прошипел сигнал остановиться, и три осветителя вперились в проход. Ничего. Пустой коридор. Дребезжание продолжалось.
— Это вентиляционная турбина, — прошептал Джоролл. — Просто вентилятор.
Марук отвернулся от расширенных глаз человека и легкого давления его тухловатого дыхания.
— Ты уверен?
— Это всего лишь вентилятор. Я думаю, — голос Джоролла дрожал так же, как его руки. — Я работал в этих трубах. Я знаю, какие они издают звуки. 
Ну да , подумал Марук, только это было до того, как ты сломался . Джоролл сдавал быстрее, чем остальные. Он уже начал непроизвольно мочиться под себя. Марук, по крайней мере, делал это, чтобы сохранить тепло. Еще один прием выживания. Крысы всегда выживают , снова подумал он с отвратительной улыбкой.
— Тогда пошли.
Они двинулись с повышенной осторожностью, не зная точно, что могут почувствовать убийцы. Джоролл разглядел одного из них лучше всего, но не хотел об этом говорить. Дат, замыкавший троицу, утверждал, что видел больше, чем Марук, однако обсуждать там было мало что — огромная фигура с красными глазами, кричавшая механическим голосом. Дат сбежал, не увидев более ничего. Он нырнул в служебный люк и, тяжело дыша, пополз по туннелям, пока позади него с шумом рвали на куски его рабочую бригаду. Одного убийцы хватило на пятнадцать человек. 
Марук не мог претендовать на подобные свидетельства. Он подозревал, что именно потому и был все еще жив. Впервые услышав о высаживающихся на борт убийцах, он сразу же забился в самые мелкие проходы, покидая их только по необходимости, например для налетов на склады продовольствия или мародерства в кладовых в поисках наборов батарей.
Теперь стало слишком холодно. Нужно было двигаться и молиться, чтобы в других секциях станции еще было отопление.
Некоторое время он даже подумывал сдаться, просто лечь в тесном замкнутом пространстве сервисного лаза и позволить льду забрать себя. Возможно, после смерти он бы даже не разложился. По крайней мере, пока спасательные команды Адептус Механикус не прибыли бы, чтобы восстановить теплообменники… тогда он несомненно распался бы и растекся по стали пузырящейся лужей гнили.
На следующем перекрестке Марук долго ждал, изо всех сил стараясь расслышать что-то за шумом собственного сердцебиения. Он двинулся по левому проходу.
— Думаю, все в порядке. — прошептал он.
Джоролл потряс головой. Он не сдвинулся с места.
— Это не тот путь.
Марук услышал, как Дат вздохнул, однако ничего не сказал.
— Это дорога в столовую, — произнес Марук настолько мягко и спокойно, насколько это было в его силах, — а нам нужны припасы. Не время спорить, Джор.
— Это не дорога в столовую. Направо, — указал Джоролл в противоположный коридор.
— Там восточная техническая палуба, — ответил Марук.
— Нет, не она, — Джоролл повысил голос, к которому добавилась жалобная грань. — Нам надо идти туда.
Ближайший вентилятор продолжал неторопливо пощелкивать.
— Просто пошли, — сказал Маруку Дат. — Оставь его.
Прежде, чем Маруку пришлось делать выбор, Джоролл заговорил, за что пожилой рабочий мануфакторума был ему безмерно благодарен.
— Нет, нет, я пойду. Не бросайте меня.
— Говори тихо, — спокойно произнес Марук, понятия не имевший, изменит ли это что-либо. — И держите светильники пониже.
Марук повел их. Налево. Снова. По длинному коридору, потом направо. На повороте он замер, неохотно направив осветитель вдоль прохода в сторону двойной переборки на входе в столовую.
— О нет… — его голос был слабым, настолько лишенным силы, каким не бывает даже шепот.
— В чем дело? — прошипел Джоролл.
Марук прищурил больные глаза, позволив лучу света плясать вокруг разбитой двери. Переборка была сорвана с шарниров, ее вырвали из стены перекрученной мешаниной истерзанного металла.
— Это нехорошо, — пробормотал Марук. — Убийцы побывали тут.
— Они везде побывали, — произнес Дат, практически выдохнув слова.
Марук стоял, дрожа на кусачем холоде, луч светильника страдал от трясущихся рук.
— Пошли, — шепнул он. — Тихо.
Когда они приблизились к сломанным дверям. Джоролл шмыгнул носом.
— Я что-то чую.
Марук медленно вдохнул. Воздух казался достаточно холодным, чтобы обморозить легкие, однако он ни черта не чувствовал, кроме влажного металла и собственной вони.
— А я нет. Что там такое?
— Пряности. Плохие пряности.
Марук отвернулся от трепета в глазах Джоролла. Тот явно давал трещину, никаких сомнений.
Марук первым повернул за угол. Он подкрался к краю разорванного дверного проема и оглядел большое помещение, залитое красным аварийным освещением, не в силах что-либо разглядеть из темноты. Десятки столов были перевернуты и разбросаны, оставшись на месте своего приземления. Стены были темными и испещренными следами стрельбы, а по полу были раскидано множество стульев — несомненно, остатки бесполезной баррикады. Тела, много тел, лежали поверх столов и распростершись на обледеневшем полу. На открытых глазах блестели кристаллы инея, а лужи крови превратились в прекрасные озерца рубинового стекла.
По крайней мере, движения не было. Марук поднял светильник и позволил свету попасть внутрь. Темнота расступилась, и лампа открыла то, чего не показало аварийное освещение.
— Трон Бога-Императора. — прошептал он.
— Что такое?
Он тут же опустил луч осветителя.
— Оставайтесь здесь. — Марук не собирался рисковать и без того собранным из лоскутков рассудком Джоролла. — Просто оставайтесь здесь, я возьму то, что нам нужно. 
Он вошел в столовую, хрустя подошвами по красным стеклянистым лужицам замерзшей крови. Дыхание образовывало перед лицом белый туман, который при движении клубился в тусклом свете. Обходить тела было нелегко — Марук делал все возможное, чтобы не касаться их, однако не мог не глядеть. То, что продемонстрировал свет лампы, вблизи стало еще более очевидно: на один из трупов в этом помешении не избежал осквернения. Сжавшись, он аккуратно переступил через освежеванную женщину и обошел груду полос кожи на том месте, где ставшая трофеем плоть примерзла к полу. Пока он двигался, зловеще ухмыляющееся бескожее лицо с оголенными венами и чернеющими мускулами одаряло его зубастой улыбкой.
Некоторые из тел были не более, чем покрасневшими скелетами, лишенными конечностей или вообще едва скрепленными, они лежали поверх столов, жесткие и высушенные льдом. Мороз во многом скрадывал запах, однако теперь Марук понимал, о чем говорил Джоролл. Плохие пряности, ну конечно.
Он подкрался поближе к запертому люку склада, молясь, чтобы колесо запора не завизжало при повороте. Марук приготовился к ощущению замерзшего металла в руках и крутанул. В этот раз удача оказалась на его стороне — дверь подалась со внезапным рывком и хорошо смазанным милосердием. Сделав глубокий вдох, он распахнул люк, открыв проход в складское помещение за ним.
Оно выглядело нетронутым. Полки с коробками сухого пайка, ящики восстановленных мясопродуктов — на каждом контейнере гордо выбита аквила или шестерня Марса. Марук продвинулся внутрь на три шага, когда услышал позади вопль. 
Он знал. что может спрятаться. Закрыть дверь склада и замерзнуть в одиночестве, или же найти, куда заползти, и переждать, пока все не закончится, чтобы ни происходило. В конце концов, его единственным оружием был зажатый в оцепеневшей руке осветитель. 
Джоролл снова закричал отвратительно влажным голосом. Еще не сознавая этого, Марук побежал, шлепая башмаками по холодному полу. 
Таща в руках Джоролла и Дата, в столовую вошел убийца. Трон, существо было огромно. В красном полумраке его черный доспех выглядел чернильным пятном посреди крови, а от исходящего из внешней силовой установки злобного жужжания у Марука заныли зубы.
Джоролл свисал в его руке безжизненным грузом, темный кулак охватывал шею, которая не должна была запрокидываться так далеко назад. Дат все еще брыкался и вопил, пока убийца волок его, схватив за волосы.
Марук швырнул свой осветитель вспотевшей рукой. Тот лязгнул об наплечник убийцы и, не оставив следа. отскочил от изображения крылатого черепа.
От этого убийца повернулся и прорычал через внешние динамики шлема два слова.
— Я вижу. 
Убийца с будничным безразличием отшвырнул тело Джоролла в сторону, и оно упало на стол рядом с бескожим трупом. Дат бился в захвате чудовища, колотя пятками по ледяной поверхности в поисках опоры и безрезультатно царапая омертвевшими руками сжавший его длинные сальные волосы кулак. 
Марук не побежал. Он был до мозга костей измучен холодными и тесными пространствами, полумертв от голода и изможден тремя бессонными ночами. Его тошнило от жизни крысы, когда через медленное подступание обморожения и боль голода пробивается один лишь отчаянный ужас. Слишком сломленный, чтобы заставить себя совершить бессмысленное бегство, он стоял в наполненной освежеванными телами комнате и смотрел на убийцу. Неужто умереть будет хуже, чем жить вот так? В самом деле?
— Почему вы это делаете? — произнес он мысль, которая все эти дни стучала у него в голове.
Убийца не остановился. Закованная в броню рука, уже покрывшаяся инеем, сомкнулась на горле Марука. Давление было еще хуже, чем холод. Он почувствовал, как хребет трещит и трескается, как мышцы гортани сжимаются и полностью глушат дыхание, будто виноградная кисть внутри шеи. Убийца с неторопливой аккуратностью приподнял его, нарисованный на лицевом щитке череп источал злобу.
— Это вопрос? — голова убийцы наклонилась, разглядывая жертву немигающими красными линзами. — Это то, на что ты хочешь получить ответ, или же твой разум просто отказывает в панике? 
Хватка на горле достаточно ослабла. чтобы позволить говорить и сделать несколько судорожных глотков драгоценного воздуха. Каждое вздувание легких Марука втягивало внутрь его тела смрадный воздух, который был настолько холоден, что причинял боль.
— Почему? — выдавил он сквозь влажные от слюны зубы.
Из череполикого шлема убийцы с рычанием раздались слова.
— Я создал  этот Империум. Я строил его своими потом и гордостью, ночь за ночью, с клинком в руках. Я купил его кровью, текущей в жилах моих братьев, сражаясь возле Императора, ослепленный его светом во времена, когда вы еще не погребли его, словно мессию. Смертный, ты живешь лишь благодаря моему труду. Твое существование принадлежит мне. Посмотри на меня. Ты знаешь. кто я. Забудь о том, что это не может быть правдой, и узри, что держит в руках твою жизнь.
Марук почуствовал, как по ноге, обжигая кожу, стекает струйка мочи. Падшие ангелы Великого Предателя. Миф. Легенда. 
— Просто легенда, — прохрипел он, болтаясь. — Просто легенда.
Его дыхание при протесте превратилось в пар на броне воина.
— Мы не легенды, — кулак убийцы снова сжался. — Мы архитекторы вашей империи, стертые со страниц истории, преданные пустышкой, которой вы поклоняетесь, пока она гниет на золотом троне.
Мучимые жжением глаза Марука уперлись в украшавшую нагрудник убийцы серебряную аквилу. Расколотый и изломанный имперский орел, носимый еретиком.
— Ты задолжал нам жизнь, смертный, так что я дам тебе выбор, — посулил убийца. — Ты будешь служить Восьмому Легиону, или же умрешь с воплями.  

IV
ПОРОЗНЬ

Захват станции прошел так легко, как все они и ожидали. Можно было гордиться, хоть и не много. Если бы какой-то воин счел славным захват захолустного сооружения мануфакторума вроде этого, Талос не стал бы его осуждать. Но после побед это отдавало фальшью. Налет по необходимости, а не из мести. Набег ради пополнения , слова уязвляли его, хотя и вызывали на губах усмешку. Это не то сражение, которое будет украшать знамена Легиона на протяжении грядущих столетий.
Но при этом он был доволен Септимом. И рад, что тот вернулся на борт корабля — два месяца без оружейника были, мягко говоря, неприятны.
Три ночи назад Талос сделал первые шаги по палубе станции. Этим воспоминанием он не дорожил. Двери абордажной капсулы раскрываются, раздирая сталь корпуса станции с характерным визгом протестующего металла. Затем, как всегда, выход в гостеприимную тьму. Визоры пронзали черноту с запрограммированной легкостью. Термальные кляксы смутно напоминали эмбрионы, свернувшиеся в клубок: люди на четвереньках, которые слепо тыкались, сжимаясь и плача. Добыча, рыдавшая возле его лодыжек, делая лишь самые жалкие и тщетные попытки сопротивляться смерти. 
Человечество выглядело уродливее всего в моменты отчаянного стремления выжить. Все эти унижения, которое люди творили над собой. Просьбы. Слезы. Стрельба, которая никогда бы не пробила керамит. Восьмой Легион рыскал по станции, практически не встречая сопротивления и испытывая возбуждение, сколь бы мало поводов к нему не было. Талос провел несколько часов, слушая, как в воксе кричат другие Когти. Несколько из них впало в бешенство, устраивая бойню и наслаждаясь своей способностью вселять в людей ужас. Они радостно перекрикивались на протяжении долгих часов безумной охоты.
— Эти звуки, — произнес Талос. — Голоса наших братьев. Мы слышим предсмертный хрип Легиона. Забавно, насколько звуки вырождения напоминают смех.
Ксарл заворчал в ответ. Это мог быть смешок. Прочие воздержались от комментариев, двигаясь по лишенным света коридорам.
С тех пор прошло три ночи.
На их протяжении Первый Коготь выполнял приказ Возвышенного, надзирая за пополнением запасов "Завета". Прометиевое топливо забирали бочками и баками. Из генераторов станции выкачивалась сырая бурлящая плазма. Уносилиcь огромные порции руды всех видов, чтобы переработать ее в технику в оружейных мастерских "Завета". Полезных членов экипажа станции — из числа нескольких сотен, переживших первоначальную резню — волокли на борт в цепях. Корабль все еще был пристыкован, продолжая высасывать все необходимое через топливные магистрали и грузовые автопогрузчики.
Шесть часов назад Талос был одним из последних, кто притащил на борт рабов, которых обнаружил прячущимися в столовой, где Когти явно учинили очередное побоище. Согласно распоряжению Возвышенного, кораблю предстояло оставаться пришвартованным еще две недели, чтобы вытянуть все стоящее из перерабатывающих фабрик и литейных цехов.
Все шло наилучшим образом, какого только можно было ожидать, пока кое-кто не сорвался с привязи. С резней на борту Ганга было покончено, однако некоторые души никогда не бывают удовлетворены.
По палубам "Завета" бродил одинокий воин с клинками в руках и кровью на лицевом щитке. Его мысли отравляли суеверия, касающиеся проклятий.

Проклятье быть сыном божьим.
Разве не об этом стенал пророк? Разве это не его собственные слова? Проклятье быть сыном божьим . Что ж, возможно и так. Охотнику хотелось согласиться с утверждением. Быть может, это и было проклятием. Но в то же время и благословлением.
В часы спокойствия, когда он хотя бы на миг получал облегчение, охотник верил, что это истина, о которой другие слишком часто забывают. Они вечно искали то, чего у них не было, чем они более не обладали, славу, которой им никогда более не достичь. Они видели лишь нехватку, а не изобилие, и глядели в будущее, не черпая сил в прошлом. Так жить было нельзя.
За его глазами нарастало знакомое присутствие, которое, словно червь, прокладывало себе путь внутри черепа. Он слишком долго задержался в неподвижном раздумье, и за это предстоит заплатить болью. Голод надлежало утолять, в противном случае следовало наказание.
Охотник двинулся, шаги бронированных сапог разносились по каменному полу. Враги бежали перед ним, услышав тикающее гудение работающего силового доспеха и хриплый стрекот работающего на холостом ходу цепного клинка. Топор в его руках представлял собой прекрасное зубастое и функциональное изделие, его цепи покрывались священными мазями столь же часто, как и кровью. 
Кровь . Слово было будто пятно кислоты на его путающихся мыслях. Нежеланный запах, ненужный вкус, истекающий из разорванной плоти пахучий багрянец. Охотник содрогнулся и посмотрел на покрывающую кромку оружия кровь. Он немедленно пожалел об этом — жидкость на зубьях топора высохла, став алой коркой. Словно зазубренные ножи по ту сторону глазниц, снова вспыхнула боль, и на этот раз она не утихала. Кровь высохла. Он слишком долго ждал между убийствами.
От крика давление спало, однако теперь начали колотиться сердца. Рванувшись, охотник побежал. 

Следующим умер солдат. Он умер, оставив своими руками размазанные полосы пота поверх глаз охотника. Липкое содержимое желудка стекло по ногам влажным месивом.
Охотник отшвырнул выпотрошенного человека к стене, переломав тому кости одной лишь силой броска. При помощи гладия — благородного клинка, который уже столетие терпел использование в качестве всего лишь ножа для свежевания — он отсек умирающему голову. Кровь окрасила перчатки, пока он держал трофей и вертел его в руках, разглядывая сквозь бледную кожу очертания черепа.
Он представил, как обдерет его, сперва удалив бледный покров кожи, а затем срезав с самой кости рваные полосы покрытого жилами мяса. Глаза будут удалены из глазниц, а содержимое промыто едкими очищающими маслами. Он мог представить все столь отчетливо, словно это был ритуал, который он проводил раньше множество раз. 
Боль начала отступать.
Возвращался покой, и охотник услышал братьев. Вот голос пророка. Как всегда, в ярости. А вот смешок мерзкого, который придирается к приказам пророка. Под этим приглушенно постукивали вопросы тихого. Все это подчеркивалось ворчанием опасного.
Охотник замедлился, пытаясь разобрать слова. Они охотились так же, как и он — вот и все, что он мог уловить из далекого жужжания. Его имя — они повторяли его снова и снова. Замешательство. Злость.
А еще они говорили о диком хищнике. Здесь? В заброшенных коридорах жилой башни? Единственную дикость здесь несли они сами.
— Братья? — произнес он в вокс.
— Где ты? — требовательно спросил пророк. — Узас. Где. Ты.
— Я… — он остановился. Череп в расслабившейся руке опустился, а вместе с ним и топор. Стены косились на него с угрожающей двойственностью, одновременно камень и сталь, резные и кованые. Невозможно. До безумия невозможно. 
— Узас, — голос принадлежал ворчливому. Ксарл. — Клянусь своей душой, я убью тебя за это.
Угрозы. Постоянные угрозы. Губы охотника растянулись, обнажив в ухмылке влажные зубы.
Стены вновь стали каменными, и угрожающие голоса братьев растворились в жужжании, которым можно было пренебречь. Пусть охотятся, как хотят, и догоняют, как смогут.
Узас снова сорвался на бег, бормоча свои требования богу с тысячью имен. С его губ не слетало молитв, ни один из сынов Керза никогда бы не произнес слов поклонения. Он приказывал божествам благословить устраиваемое им кровопролитие, не допуская мысли, что они могут отказать. Они никогда раньше такого не делали, не сделают и теперь. 

Механические зубья вгрызались в броню и плоть. Из вопящих ртов вылетали последние крики. Слезы оставляли серебристые следы на бледных щеках. 
Для охотника все эти вещи лишь отмечали течение времени.

Вскоре после этого охотник стоял в часовне, облизывая зубы и слушая, как от камня отражается рычание мотора его цепного топора. Слева и справа лежали изломанные тела, которые наполняли прохладный воздух смрадом крови. Уцелевшие крысы были загнаны в угол, они поднимали оружие, неспособное причинить ему вред, и издавали мольбы, которые он собирался оставить без внимания.
Тепловое зрение охотника отключилось, он наблюдал за добычей сквозь красные глазные линзы и захваты целеуказателей. Люди, съежившись, пятились от него. Никто из них не сделал ни единого выстрела.
— Повелитель… — заикаясь, пробормотал один из них.
Охотник замешкался. Повелитель ? Он привык к мольбам, но не к почетным обращениям.
На этот раз боль началась от висков и с нажимом, словно нож, вонзилась в середину черепа. Охотник взревел и вскинул топор. Он приблизился, и люди сжались, обняв друг друга и рыдая.
— Хорошая демонстрация имперской военной подготовки, — протяжно произнес охотник. 
Он нанес по ним удар, и скрежещущие зубья лезвия топора со звоном столкнулись со сверкающим металлом. 
Перед ним стояла другая фигура — сам стенающий пророк. Их оружие было скрещено, золотой клинок поднялся на защиту съежившихся имперцев. Его убийствам мешал собственный брат.
— Талос, — произнес охотник имя влажными от крови губами. — Кровь. Кровь Кровавому Богу. Видишь?
— С меня довольно . 
От каждого удара по лицевому щитку голова дергалась, а чувства приглушались. Зрение быстро затуманивалось раз за разом, а шея запрокидывалась назад достаточно резко, чтобы он зашатался. Коридор огласился звоном металла о доспех. Утратив ориентацию, охотник ощерился, когда осознал, что брат трижды ударил его в лицо затыльником болтера. Разум работал так медленно. Было трудно думать сквозь боль. Он в больше степени осознал, чем почувствовал, что руки выпускают оружие. Топор и гладий упали на землю.
Восстановив равновесие, он оглядел часовню и… Нет. Стоп. Это была не часовня. Это был коридор. Коридор на борту…
— Талос, я…
Снова раздался глухой лязг стали о керамит, и голова охотника мотнулась набок так, что от силы удара захрустел хребет. Талос крутанул золотой клинок, а охотник рухнул на четвереньки на решетчатое покрытие пола.
— Брат? — выдавил Узас сквозь кровоточащие губы. Поднять голову было настоящей пыткой для спины, но там — за перевернутым столом, на полу, усыпанном кустарными безделушками и поделками из добытого металла — от него отшатывались двое грязных людей в изорванной одежде. Пожилые мужчина и женщина с полосами сажи на лице. Один из них носил повязку на глазах посреди постоянной темноты. Обычай «Завета».
Шаги брата приблизились, и охотник повернул голову.
— Талос. Я не знал, что я на корабле. Мне нужно было… — он сглотнул, увидев в лишенных эмоций глазных линзах брата холодную угрозу кары. 
Пророк нацелил острие золотого клинка в горло охотнику.
— Узас, слушай меня как следует, хоть раз за свою никчемную жизнь. Я тебя убью, как только с твоих змеиных губ слетит еще хотя бы одно слово.

Воздух вокруг них был загрязнен запахом старой крови и немытого металла. На уборку этой комнаты уже многие месяцы не направляли сервиторов.
— Он зашел слишком далеко, — Меркуциан не пытался скрыть нравоучение в голосе. — Когда я был с Седьмым Когтем, мы не избегали собираться вместе, поскольку не опасались вцепиться друг другу в глотку.
— Седьмой Коготь мертв, — ухмыльнулся Ксарл. — Так что, как бы хорошо они собой не владели, в конечном итоге это себя не оправдало, не так ли?
— При всем уважении, брат, следи за языком, — акцент Меркуциана был четким и благородным, словно житель верхних уровней улья, в то время как произношение Ксарла как будто купалось в сточной канаве. 
Ксарл показал зубы. У человека это была бы улыбка. На покрытом шрамами лице легионера это был вызов хищника.
— Дети, дети, — усмехнулся Сайрион, — ну разве не прелестно, когда мы вот так вот собираемся?
Талос позволял им спорить. Он наблюдал от края комнаты, зрительные линзы отслеживали каждое движение, а мысли оставались при нем. Братья сходились с шутками и подколками, типичными для воинов, которые пытались держаться вместе вне поля боя. На каждом из них были разнородные доспехи: отремонтированные, перекрашенные, переделанные и перегерметизированные тысячу раз с тех пор, как они впервые завладели ими так много лет тому назад. Его собственная броня представляла собой работающую смесь противоречащих друг другу типов, сделанную из забранных у убитых за сотню лет врагов трофеев. 
Прикованный к пыточной плите в центре комнаты Узас снова задергался в рефлексивном мышечном спазме. С каждым содроганием сочленения его доспеха трещали. 
Иногда, в редкие моменты тишины и самоанализа, пророк задавался вопросом, что бы подумал их генетический предок о них теперешних: сломленных, совращенных, одетых в украденные доспехи и проливающих кровь в каждой битве, от которой не смогли ускользнуть. Он поочередно глядел на каждого из своих братьев, и перекрестье целеуказателя с безмолвной угрозой касалось их изображений. С доспехов свисали выбеленные черепа и треснувшие шлемы Кровавых Ангелов. На всех лицах было выражение смеси горечи, неудовлетворенности и безадресной злости. Они лаяли друг на друга, словно готовые сорваться с привязи псы войны, а их кулаки постоянно блуждали возле убранного в кобуры оружия. 
Эхо его единственного шага гулко раскатилось внутри пыточной камеры.
— Хватит.
Они, наконец, умолкли — все, кроме Узаса, который снова бормотал и пускал слюни.
— Хватит, — повторил Талос, на этот раз более мягко. — Что будем с ним делать?
— Убьем, — Ксарл провел кончиком пальца вдоль подбородка, где не до конца зажил неровный шрам от гладия Кровавого Ангела. — Сломаем ему спину, перережем горло и выкинем из ближайшего воздушного шлюза, — он изобразил рукой медленный и печальный взмах. — Прощай, Узас.
Сайрион вздохнул, но ничего не сказал. Меркуциан покачал головой, однако это был жест скорби, а не несогласия.
— Ксарл прав, — Меркуциан указал на распростертое тело привязанного к столу брата. — Узас зашел слишком далеко. У него было три ночи, чтобы дать волю своей жажде крови на станции. Нет оправдания тому, что он потерял над собой контроль на борту «Завета». Мы вообще знаем, скольких он убил?
— Четырнадцать человек из экипажа, трех сервиторов и Тор Ксала из Третьего Когтя, — говоря, Сайрион смотрел на прикованное к столу лежащее тело. — Он забрал головы пятерых из них.
— Тор Ксал, — проворчал Ксарл. — Он был почти настолько же плох, как и Узас. Его смерть не потеря. Третий Коготь стал немного лучше. Они слабы. Мы все видели их в тренировочных кругах. Я бы в одиночку перебил половину из них. 
— Любая смерть — это потеря, — произнес Талос. — С каждой смертью мы становимся слабее. И Заклейменные захотят возмездия.
— Только не начинай, — Ксарл прислонился спиной к стене, гремя свисавшими на проржавевших цепях мясницкими крюками. — Благодарю, не надо новых лекций. Посмотри на этого глупца. Он пускает слюни и дергается, убив двадцать из экипажа по ошибочному капризу. И рабы уже шепчут о мятеже. Какой толк сохранять ему жизнь? 
Меркуциан перевел черные глаза на Талоса.
— Кровавые Ангелы стоили нам больших потерь в экипаже. Даже учитывая работников с Ганга, нам следует осторожнее скармливать людские жизни цепному клинку безумца. Ксарл прав, брат. Нужно выбросить змею.
Талос ничего не говорил, поочередно выслушивая каждого. 
Сайрион не смотрел никому в глаза.
— Возвышенный приказал уничтожить его, независимо от того, что мы тут решим. Если мы собираемся воспротивиться этому распоряжению, у нас должны быть чертовски веские основания. 
Какое-то время братья стояли молча, глядя, как Узас бьется в удерживающих его цепях. Первым повернулся Сайрион, сервоприводы его шеи мягко заурчали, когда он поглядел на дверь позади. 
— Я что-то слышу, — произнес он, потянувшись к болтеру. Талос уже защелкивал на вороте замки шлема.
А затем из коридора с той стороны раздался искаженный воксом голос.
— Первый Коготь… Мы пришли за вами.

Со смертью Тор Ксала Дал Карус обнаружил, что ему на плечи свалилось неожиданное бремя.
В лучшие дни возможное повышение вроде этого сопровождалось бы церемониалом и добавлением к доспеху знаков почета. А еще в эти лучшие дни он бы на самом деле желал подобного повышения, а не сражался за него из отчаяния. Если вожаком станет не он, то это будет кто-то из прочих. Этой катастрофы следовало избежать любой ценой.
— Теперь я встану во главе, — сказал Гарисат. Он сделал движение цепным мечом, направив отключенный клинок в горло Дал Карусу. — Я главный.
— Нет. Ты недостоин, — слова принадлежали не Дал Карусу, хотя и повторяли его мысли.
Обнажив оружие, Веджейн шагнул вперед и начал кружить вокруг Гарисата. Не успев осознать своего поступка, Дал Карус обнаружил, что делает то же самое. Остальные Заклейменные отступили к краю комнаты, воздержавшись от притязаний на лидерство в силу осторожности, благоразумия, а также понимания того простого факта, что они не смогут превзойти троих сходившихся воинов.
— Дал Карус? — протрещал в воксе смешок Гарисата. Они все надели шлемы, как только узнали о гибели Тор Ксала. Этот поступок требовал возмездия, и они собирались заняться им сразу после утверждения нового лидера. — Ты же не всерьез?
Дал Карус не ответил. Он извлек цепной меч одной рукой, оставив пистолет в кобуре, поскольку подобные ритуальные вопросы решались только клинками. Гарисат низко пригнулся, готовясь к атаке любого из них. Веджейн, впрочем, отходил назад, внезапно начав колебаться.
Как и Гарисат, Веджейн не ожидал, что Дал Карус выйдет в центр комнаты. Он был более осторожен, отойдя в сторону и переводя с одного оппонента на другого взгляд красных линз.
— Дал Карус, — у Веджейна имя прозвучало рявканьем вокса. — Зачем ты вышел вперед?
Вместо ответа Дал Карус наклонил голову в направлении Гарисата.
— Ты позволишь ему возглавить нас? Ему нужно бросить вызов.
Из ротовой решетки Гарисата вырвался еще один резкий смешок. Пятнавшие его доспех ожоги — извивающиеся нострамские руны, что глубокими клеймами прожгли керамит доспеха — казалось, корчились во тьме 
— Я им займусь, — проворчал Веджейн. На его броне были такие же отметины, описывавшие его свершения нострамскими символами. — После этого ты бросишь вызов мне?
Дал Карус медленно выдохнул, позволив звуку со скрежетом раздаться из решетки динамика шлема.
— Тебе не победить. Он тебя убьет, Веджейн. Но я за тебя отомщу. Я сражу его, когда он ослабнет.
Гарисат слушал разговор, улыбаясь под череповидным лицевым щитком. Он не удержался и вдавил активатор своего цепного меча. Большего повода Веджейну не требовалось. 
— Я им займусь, — повторил воин и рванулся вперед. Двое Повелителей Ночи сошлись посреди круга братьев, их цепные мечи вертелись и рычали, скрежеща клинками по многослойному керамиту цвета терранской полуночи. 
Дал Карус издали наблюдал за окончанием, которое неминуемо приближалось с яростной скоростью. Клинки были практически бесполезны против боевой брони Легиона, так что оба воина перешли к отработанной коварной и жестокой тактике разрубания сочленений доспехов друг друга. Веджейн зарычал, когда удар с треском откинул его голову назад, и Гарисату хватило одной-единственной секунды, на которую открылась составная шейная броня, чтобы прикончить его. Цепной клинок обрушился на окружавшие шею Веджейна мягкие псевдомускульные фиброволокна и вгрызся настолько глубоко, что заскрежетал по кости. Посыпался дождь осколков брони. Разлетевшиеся по полу комнаты машинные нервы были залиты кровью.
Веджейн рухнул на четвереньки с лязгом керамита о сталь, жизнь вытекала из него через растерзанное горло. Взмахнув мечом второй раз, Гарисат окончательно обезглавил противника. Голова покатилась по полу. Гарисат остановил ее сапогом и раздавил подошвой.
— Следующий? — поманил он окровавленным клинком. 
Дал Карус шагнул вперед, чувствуя, как в крови поют химические стимуляторы — болезненная песнь расходилась от пульсирующих точек инъекционных портов доспеха. Он не стал поднимать клинок. Вместо этого он вытащил плазменный пистолет, что вызвало тревожное бормотание. Окружавшие ствольную коробку оружия магнитные катушки пылали злобным синим свечением, которое отбрасывало призрачные отсветы на всех наблюдавших Повелителей Ночи. Втягиваемый через впускные клапаны дула воздух шипел, словно демонстративно предостерегающая гремучая змея. 
— Вы все видите это? — в голосе Гарисата появилась презрительная насмешка. — Будьте свидетелями, все вы. Наш брат оскверняет законы.
Пистолет в руке Дал Каруса вибрировал, фузионное оружие гудело от потребности разрядить накопленную энергию.
— Я не стану служить тому закону, который не служит нам, — Дал Карус рискнул бросить взгляд на остальных. Несколько из них кивнуло. Несмотря на смертоносное владение клинком, Гарисат был для Третьего Когтя ожидаемым, но не желаемым единодушно лидером. Именно на этом и строился гамбит Дал Каруса.
— Ты нарушаешь традицию, — заговорил в тишине один из остальных, Харуган. — Опусти оружие, Дал Карус. 
— Он ее нарушает лишь потому, что имеет достаточно смелости, — отозвался Ян Сар, вызвав несколько потрескивающих перешептываний в воксе.
— Гарисат не должен быть главой, — произнес еще один, и это тоже заработало одобрительное ворчание.
— Я буду вожаком! — ощерился Гарисат. — Это мое право!
Дал Карус держал оружие настолько твердо, насколько это позволяли вибрирующие элементы питания. Требовалось идеально выбрать время: оружие должно было быть полностью заряжено, и он не мог выстрелить без повода. Нужно было хотя бы создать видимость справедливой казни, а не убийства.
На ретинальном дисплее со звоном появлялись подтверждающие руны — члены Третьего Когтя сигнализировали о своем решении. Должно быть, Гарисат видел то же самое, или же поддался досаде, поскольку он издал из ротовой решетки трескучий вопль вокса и прыгнул вперед. Дал Карус вдавил спуск, и выпустил из раструба пистолета сдерживаемую мощь новорожденного солнца.

Когда зрение вернулось ко всем, они молча застыли в общей комнате. Броню каждого из воинов покрывал тонкий слой пепла — все, что осталось от Гарисата после ослепительной вспышки плазменного заряда.
— Ты добился своего, — неодобрительно рыкнул Харуган, и даже от самого малого движения — жеста в сторону оружия Дал Каруса — с пластин его доспеха посыпался прах. — Теперь нечего брать. 
В ответ Дал Карус кивнул на Вейджина.
— Кое-что есть. И нас не возглавляет безумец. Радуйся этому.
Остальные двинулись вперед, оказывая телу Вейджина немногим более уважения, чем трупу врага. Тело утащат в апотекарион, где извлекут геносемя. Доспех разберут на составные части и разделят среди братьев Вейджина.
— Теперь ты главный, — произнес Ян Сар.
Дал Карус кивнул, не слишком радуясь этому обстоятельству.
— Это так. Ты бросишь мне вызов? Кто-нибудь из вас? — он повернулся к братьям. Никто не дал моментального ответа, и вновь отозвался Ян Сар.
— Мы не станем вызывать тебя. Однако возмездие зовет, и ты должен повести нас к нему. Первый Коготь убил Тор Ксала. 
— Сегодня мы уже лишились трех душ. Одной из-за предательства, одной из-за неудачи и одной по необходимости, — обладающий клювом шлем Дал Каруса относился к птицеподобному типу Мк-VI, он был выкрашен в тускло-красный цвет, чтобы соответствовать остальным из Третьего Когтя. В композитном металле были выжжены глубокие змеящиеся отметины. — Если мы выступим против Первого Когтя, то потеряем еще больше. И у меня нет желания сражаться с пророком.
Он не стал добавлять, что одной из причин, по которым он убил Гарисата, была надежда избежать схватки, которая им сейчас угрожала.
— Мы больше не из рот Халаскера. Мы — Заклейменные, Третий Коготь банды Возвышенного. Мы — Повелители Ночи, рожденные заново. Новое начало. Давайте не станем омывать его кровью братьев.
На какое-то мгновение ему показалось, что он их убедил. Они обменялись взглядами и перешептываниями. Но спустя всего лишь несколько секунд реальность подтвердилась с сокрушительной окончательностью. 
— Месть, — произнес Ян Сар.
— Месть, — откликнулись остальные.
— Тогда да свершится возмездие, — кивнул Дал Карус и повел братьев на тот самый бой, ради предотвращения которого он убил Гарисата. 
Вскоре после прихода к согласию оставшиеся члены Третьего Когтя крались по центральному осевому коридору тюремной палубы, сжимая закованными в перчатки руками клинки и болтеры. На их доспехах играл тот немногий свет, что существовал на «Завете крови», а в выжженных на броне рунических клеймах собирались тени.
Впереди, из-за запертой двери, которая вела в боковое помещение, донеслись голоса. 
— Устроим засаду? — спросил Ян Сар?
— Нет, — усмехнулся Харуган. — Им известно, что мы не оставим смерть Тор Ксала неотомщенной. Они уже ждут нас, я уверен.
Заклейменные приблизились к запертой двери.
— Первый Коготь, — позвал Дал Карус, мучительно стараясь не дать своему нежеланию просочиться в голос. — Мы пришли за вами.

Сайрион смотрел на монохромный экран своего ауспика. Ручной сканер пощелкивал каждые несколько секунд, выдавая поток звуковых помех.
— Я насчитал семерых, — сказал он. — Восемь или девять, если они стоят вплотную.
Талос подошел к двери, отцепив болтер от магнитного захвата на бедре доспеха. Громоздкое украшенное бронзой оружие обладало двумя широкими раструбами стволов. Он все еще ощущал некоторое сопротивление, столь открыто извлекая его. Мешали не габариты, а наследие.
Он позвал через запертую дверь.
— Мы уладим кровный долг поединком. За Первый Коготь будет сражаться Ксарл.
Ксарл издал гнусный смешок под лицевым щитком. Ответа не последовало.
— Я это улажу, — обратился Талос к Первому Когтю. Движениями век он защелкал по рунам на ретинальном дисплее, выводя в настройках вокса символы других отделений. Показывая активность, замерцали Заклейменные, Третий Коготь.
— Дал Карус? — спросил он.
— Талос, — глухо прозвучал в закрытом вокс-канале голос Дал Каруса. — Мне жаль.
— Сколько вас там?
— Интересный вопрос, брат. А это имеет значение?
Попытаться стоило. Талос вздохнул.
— Мы насчитали семерых.
— Ну, тогда на этом и остановимся. Семеро — в любом случае больше, чем четверо, пророк.
— Пятеро, если я освобожу Узаса.
— Семь все равно больше пяти.
— Но один из моей пятерки — Ксарл.
Дал Карус заворчал, неохотно соглашаясь с этим.
— Да, это так.
— Как так вышло, что ты возглавляешь Третий Коготь?
— Я схитрил, — произнес Дал Карус. Произнося слова с искренней простотой, он не искал оправданий и извинений. Талос с раздражением почувствовал симпатию к воину.
— Это будет стоить крови всем нам, — сказал Талос.
— Я это понимаю, пророк. И я наплевал на верность Халаскеру не для того, чтобы спустя жалкие несколько месяцев умереть на этом убогом корабле, — в голосе Дал Каруса не было ни следа злобы. — Я не осуждаю тебя за… нестабильность Узаса. Я сам достаточно долго имел дело с Тор Ксалом, и слишком хорошо знаком с воздействием порчи. Однако долг крови надлежит заплатить, и поединок чемпионов не устроит Заклейменных. Быть может, мои действия и уничтожили последние стоящие остатки этой традиции, однако они выли, требуя мести, еще до того, как я что-либо сделал. 
— Тогда вы получите свою кровавую плату, — произнес пророк с горькой улыбкой и разорвал связь.
Талос повернулся к братьям. Сайрион стоял в расслабленной позе, держа в руках оружие, его нежелание покидать комнату выдавали только чуть сдвинутые наплечники. Меркуциан был словно вырезан из гранита, настолько мрачно и неподвижно он возвышался, не сгибаясь под грузом тяжелой пушки, которую он сжимал в руках. Объемный ствол тяжелого болтера высовывался из разинутой пасти черепа. Ксарл непринужденно держал двуручный цепной клинок, оставив болтеры пристегнутыми к броне в зоне быстрой досягаемости.
— Давайте с этим покончим, — произнес он, и даже искажение вокса не могло скрыть усмешку в голосе.
Меркуциан присел, возясь с тяжелым болтером. Орудие было настолько далеко от изысканности, насколько это было вообще возможно для вооружения Легиона. Оно было обмотано промышленными цепями и могло изрыгать из своей широкой глотки жестокий ливень огня.
— Третий Коготь предпочтет болтеры клинкам. Если Тор Ксал мертв, нам окажут мало сопротивления, когда мы окажемся в зоне досягаемости мечей. Впрочем, пытаясь туда попасть, мы погибнем. Они разорвут нас на куски болтерным огнем, — как обычно, он изъяснялся сентиментально.
Ксарл издал лающий смешок и заговорил на гортанном нострамском.
— Дымовые гранаты, как только дверь откроется. Это даст нам пару секунд, пока их режим охотника не перенастроится заново. А потом мы добавим в перестрелку клинков.
На мгновение воцарилась тишина.
— Освободите меня, — прорычал последний из членов Первого Когтя.
Четыре шлема повернулись к брату, раскосые красные глаза принимали решение без признаков человеческих эмоций.
— Талос, — выплюнул Узас имя, дрожа и проталкивая речь через стиснутые зубы. — Талос. Брат. Освободи меня. Позволь встать облаченным в полночь.
Из его уха влажной струйкой начало сочиться что-то черное. От кожи Узаса исходило отвратительное зловоние.
Вынув из заплечных ножен древний меч, Талос заговорил.
— Освободите его.  

V
МЕСТЬ

Она обнаружила Септима на Черном Рынке и заметила его первой. Она наблюдала сквозь редкую толпу, как он разговаривает с собравшимися рабами и членами экипажа. Неряшливо спадавшие волосы практически скрывали бионику на левой стороне головы, где висок и щека были заменены на изящную аугметику из композитных металлов, которым была придана форма его лица. Подобную степень хирургического мастерства она редко встречала за пределами богатейших теократических кланов и знатных семейств, обитавших в самых высоких из шпилей Терры. Даже сейчас прочие люди взирали на него с пестрой смесью неприязни, доверия и почтения. Мало кто из рабов на борту "Завета" столь явно носил признаки собственной ценности для Повелителей Ночи.
В общем рыночном помещении было менее людно, чем до осады Крита, и не так душно и тесно. К несчастью, в отсутствие напирающих тел стало еще и холоднее — так же, как и в остальной части корабля. Пока она смотрела на толпу, ее дыхание клубилось в воздухе. Скрючившийся возле нее слуга, казалось, был занят бормотанием под нос.
— Я думала, что мы захватили больше… людей, — сказала она ему. Он перевел на нее слепые глаза и не ответил, так что она упростила фразу. — Новые рабы с Ганга. Где они?
— В цепях, хозяйка. Скованы в трюме. Они будут там, пока мы не покинем док.
Октавия содрогнулась. Теперь это был ее дом, и она стала неотъемлемой частью происходящего.
На том конце зала Септим все еще продолжал разговаривать. Она понятия не имела, о чем он говорил. Его нострамский лился шепчущим потоком, и Октавия могла разобрать в лучшем случае одно слово из десяти. Вместо того, чтобы пытаться следить за его речью, она стала смотреть на лица тех, к кому он обращался. Несколько из них хмурилось или толкало в бок товарищей, однако большинство выглядело успокоенными сказанным, что бы там ни было. Она подавила усмешку при виде его бесстрастной искренности, манеры поворачиваться к людям и при помощи изящной жестикуляции настаивать на своем и спорить в равной мере словами и глазами.
Она увидела в толпе потемневшее от усталости лицо, и улыбка умерла на ее губах. Лицо скрывало скорбь за маской мрачной злобы. Не став прерывать Септима, Октавия двинулась через толпу, тихо извиняясь на готике и приближаясь к убитому горем мужчине. Когда она оказалась рядом, он заметил ее и явно сглотнул.
— Asa fothala su’surushan , — произнес он, отгоняя ее слабым взмахом руки.
— Vaya vey … эээ… я… — слова застряли во рту, и она ощутила, как щеки заливает румянец. — Vaya vey ne’sha .
Люди вокруг уже пятились назад. Она не обращала на них внимания. С учетом того, что скрывалось под ее повязкой, остракизм был для нее привычным.
— Я не видела тебя с момента… битвы… — выдавила она. — Я просто хотела сказать…
— Kishith val’veyalass, olmisay .
— Но… Vaya vey ne’sha , — повторила она. — Я не понимаю.
Она сказала это на готике, опасаясь, что ее сбивчивый нострамский непонятен.
— Конечно, не понимаешь, — снова отмахнулся мужчина. Его налитые кровью глаза окружали темные круги от накопившегося недосыпа, а голос был надтреснутым. — Я знаю, что ты хочешь сказать, и не желаю слушать. Никакие слова не вернут мне дочь. — Его готик как будто заржавел от долгого неиспользования, однако эмоции добавляли словам смысла.
— Shrilla la lerril , — прошептал он с усмешкой.
— Vellith sar’darithas, volvallasha sor sul .
Это произнес из центра толпы Септим. Он протолкался между людей и оказался перед мужчиной. Хотя раб явно был не старше сорока лет, он состарился раньше срока от лишений и горя — по сравнению с ним Септим выглядел юным, невзирая на всю свою потрепанность. Взгляды Септима и Октавии встретились, и в них мелькнул проблеск приветствия, впрочем, тут же исчезнувший. Оружейник взглянул сверху вниз на сгорбившегося раба, и в его человеческом глазу появился гнев.
— Следи за языком, когда я в состоянии услышать твою ложь, — предостерег он.
Октавия ощетинилась — ее защищали, а она все еще понятия не имела, что же такого ей сказали. Она была не из числа застенчивых девушек, нуждавшихся в защите, чтобы не упасть в обморок.
— Септим… я в состоянии разобраться сама. Что ты мне сказал? — спросила она более старого человека.
— Я назвал тебя шлюхой, которая совокупляется с собаками.
Октавия пожала плечами, надеясь, что не покраснела.
— Меня называли и хуже.
Септим выпрямился.
— Ты средоточие всех этих волнений, Аркия. Я не слепой. За твою дочь отомстили. Как бы скверна ни была ее судьба, большего сделать нельзя.
— За нее отомстили, — также на готике откликнулся Аркия, — но ее не защитили. — В руке он сжимал медальон Легиона. Тот отбрасывал тусклый свет через неравные промежутки времени.
Септим положил руки на пистолеты, которые висели на бедрах в потертых кожаных кобурах.
— Мы все рабы на боевом корабле. Я скорблю вместе с тобой об утрате Талиши, однако мы живем мрачной жизнью в самом мрачном из мест, — его акцент был неуклюж, и он пытался подобрать слова. — Часто мы даже не можем надеяться на отмщение, не говоря уже о безопасности. Мой хозяин выследил убийцу. Кровавый Ангел умер собачьей смертью. Я видел, как лорд Талос задушил убийцу, и собственными глазами наблюдал, как свершилось правосудие.
Собственными глазами. Октавия непроизвольно бросила взгляд на его темный и дружелюбный человеческий глаз, соседствовавший с установленной в хромированной глазнице бледно-голубой линзой.
— Tosha aurthilla vau veshi laliss , — безрадостно усмехнулся мужчина. — Этот корабль проклят.
Раздалось согласное перешептывание. Ничего нового. С момента гибели девочки среди смертного экипажа быстро распространялись разговоры о знамениях и неудачах.
— Когда к нам присоединятся новые рабы, мы расскажем им о проклятии, в котором им предстоит теперь жить.
Октавия не поняла ответа Септима, который перешел обратно на нострамский. Она выбралась из толпы и присела за пустой столик на краю большого зала, ожидая окончания собрания. За ней притащился слуга, невыносимо верный, словно бродячая собака, которую имели несчастье покормить.
— Эй, — пихнула она его ботинком.
— Хозяйка?
— Ты знал рожденную в пустоте?
— Да, хозяйка. Маленькая девочка. Единственная, кто когда-либо родился на "Завете". Теперь мертва по вине Ангелов Крови.
Она опять на некоторое время умолкла, наблюдая за тем, как Септим спорит, пытаясь утихомирить разговоры о мятеже. Странно, на любом имперском мире он вероятно был бы богат, а его умения высоко востребованы. Он мог пилотировать атмосферные и суборбитальные аппараты, говорить на нескольких языках, использовать и обслуживать оружие, а также проводил восстановительные работы с аккуратностью оружейника и эффективностью механика. А здесь он был всего лишь рабом. Никакого будущего. Никаких богатств. Никаких детей. Ничего.
Никаких детей.
Мысль ужалила ее, и она снова толкнула своего маленького слугу.
— Пожалуйста, не надо этого делать, — пробурчал тот.
— Извини. У меня вопрос.
— Спрашивай, хозяйка.
— Как так получилось, что за все эти годы на борту родился только один ребенок?
Слуга опять повернул к ней незрячее лицо. Оно напомнило ей тянущийся к солнцу умирающий цветок.
— Корабль, — произнес он. — Сам "Завет". Он делает нас бесплодными. Утробы сохнут, а семя истончается. 
Маленькое существо по-детски пожало плечами.
— Корабль, варп, вся эта жизнь. Мои глаза, — он прикоснулся забинтованной рукой к зашитым глазницам. — Эта жизнь меняет все. Отравляет.
Слушая, Октавия кусала нижнюю губу. Строго говоря, она не была человеком в буквальном смысле слова — генокод рода навигаторов поместил ее в неудобную эволюционную нишу, близкую к подвиду Homo sapiens . Ее детство было заполнено уроками и преподавателями, которые вдалбливали этот факт ей в голову при помощи строгих лекций и сложных биологических таблиц. Мало кто из навигаторов с легкостью производил потомство, и дети были для Домов невероятной ценностью — теми монетами, на которые покупалось будущее. Она знала, что если бы ее жизнь шла запланированным чередом, то спустя одно-два столетия службы ее бы отозвали в фамильное имение на Терру, чтобы свести с отпрыском невысокого ранга из другого малого дома с целью произведения потомства на благо финансовой империи ее отца. Пленение пресекло эту идею, и этот аспект грязного и тусклого рабства она в какой-то мере рассматривала как приятное дополнение.
Однако ее рука все равно метнулась к животу.
— Как тебя зовут? — спросила она.
Фигура пожала плечами, и грязные лохмотья зашуршали. Она не поняла, не было ли у него имени никогда, или же он просто забыл его, но в любом случае ответа ждать не приходилось.
— Ну что ж, — выдавила она улыбку, — хочешь получить его?
Он снова пожал плечами, но на этот раз жест завершился рычанием.
Октавия увидела его причину. Приближался Септим. Позади него толпа рассеивалась, возвращаясь к ветхим рыночным лоткам или же небольшими группами покидая общий зал.
— Тихо, песик, — улыбнулся высокий пилот. Аугметический глаз зажужжал, подстраивая резкость, и синяя линза расширилась, словно увеличивающийся зрачок.
— Все хорошо, — Октавия похлопала сгорбленного человека по плечу. Рука под драным плащом была холодной и бугристой. Не человеческой. Не вполне.
— Да, хозяйка, — тихо произнес слуга. Рычание стихло, и послышалось приглушенное пощелкивание оружия, досылающего заряд.
Септим протянул руку, чтобы пригладить выбившуюся за ухом прядь волос Октавии. Она почти что наклонила щеку навстречу его ладони, тронутая интимностью жеста.
— Отвратительно выглядишь, — сообщил он ей жизнерадостно и с туповатой прямолинейностью, словно принесший хорошие вести маленький мальчик. Октавия отстранилась от его прикосновения, хотя он уже убирал руку. 
— Да, — сказала она. — Хорошо. Спасибо за это наблюдение.
Идиот. 
— Что?
— Ничего, — на этом слове слуга снова начал рычать на Септима, явно уловив в ее голосе раздражение. Наблюдательный малыш. Она подумала, не похлопать ли его по плечу снова. — Разговоры о бунте продолжаются?
Септим обернулся к уменьшающейся толпе, скрывая вздох.
— Нелегко убедить их, что корабль не проклят, когда нас убивают наши же хозяева, — он помедлил и снова повернулся к ней. — Я по тебе скучал. 
Неплохая попытка, но она не собиралась смягчаться.
— Тебя долго не было, — произнесла она, сохраняя бесстрастность.
— Кажется, ты мной недовольна. Это из-за того, что я сказал, что ты отвратительно выглядишь?
— Нет, — она едва удержалась от раздраженной улыбки. Идиот . — Все прошло хорошо?
Септим смахнул костяшками пальцев волосы с лица.
— Да. Почему ты на меня злишься? Я не понимаю.
— Без причины, — улыбнулась она. Потому, что мы в доке уже три дня, а ты не зашел повидать меня. Друг, называется.  — Я не злюсь.
— У тебя злой голос, хозяйка.
— Ты же должен быть за меня, — обратилась она к слуге.
— Да, хозяйка. Прости, хозяйка.
Октавия попыталась сменить курс.
— Убийства. Это был Узас?
— На этот раз да, — Септим снова встретился с ней глазами. — Первый Коготь увел его на тюремную палубу.
— Он схвачен. Есть приток новых членов экипажа. Возможно, теперь наступит некоторая стабильность. Дела могут придти в норму.
Септим криво улыбнулся.
— Я все пытаюсь до тебя донести — это и есть норма.
— Это ты так говоришь, — фыркнула она. — На что был похож "Вопль"? Я имею в виду, внутри станции.
При этом воспоминании он ухмыльнулся.
— Он заглушил детекторы ауры. Все ауспики захлебнулись в помехах. Затем прикончил внутренний и внешний вокс станции, но было и еще кое-что: по всему Гангу погас свет. Понятия не имею, планировали ли так Делтриан с Возвышенным и как это было реализовано, но для меня оно стало неожиданностью. 
— Рада, что ты развлекся, — она перевязала хвостик волос и проверила плотность прилегания повязки. — Нам было не так весело. Ты просто не поверишь, как Вопль высасывает энергию. Двигатели практически заглохли, а пустотные щиты были все время опущены. Мы дрейфовали целыми днями, а мне оставалось только ждать. Надеюсь, мы больше не будем им пользоваться.
— Ты же знаешь, что будем. Он же сработал, не так ли? — она не ответила на ухмылку, и та исчезла. — В чем дело? Что стряслось?
— Ashilla sorsollun, ashilla uthullun , — тихо проговорила она. — Что это значит?
Он вскинул бровь. Искусственный глаз щелкнул, словно пытаясь подстроиться под выражение лица.
— Это рифма.
— Я знаю, — она подавила вздох. Иногда он бывал таким медленным. — Что она значит? 
— Это не перевести досло…
Она подняла палец.
— Если ты еще хоть раз скажешь мне: "Это не перевести дословно", вот этот мой маленький друг прострелит тебе ногу. Ясно?
— Ясно, хозяйка, — руки слуги скрылись под плащом.
— Ну… — начал Септим, хмуро глядя на сгорбленного раба, — это не будет рифмой на готике. Вот, что я хотел сказать. Sorsollun  иuthullun  оба означают "лишенная солнца", но с разными… эээ… оттенками. Это примерно означает "Я слепа, я холодна". А почему ты спрашиваешь? В чем дело?
— Дочь Аркии. Рожденная в пустоте. 
Руки Септима в потертых кожаных перчатках без пальцев легли на нижнюю портупею. Он присутствовал на похоронах девочки пять месяцев назад, когда ее родители позволили выбросить закутанное в саван тело через воздушный шлюз вместе со многими прочими убитыми членами смертного экипажа.
— А что с ней?
Октавия посмотрела ему в глаза.
— Я ее видела. Видела, пока ты был на станции. А неделю назад и слышала. Она обратилась ко мне с этими словами.

Дверь не открылась. Она разлетелась наружу шквалом обломков, заполнив коридор дымом.
Разом взвыли тревожные сирены, а ближайшие переборки закрылись — автоматические системы корабля зарегистрировали вражескую атаку и риск нарушения герметичности корпуса.
В дымке призраками скользнули вперед пять высоких силуэтов, за раскосыми красными глазами светились потоки данных целеуказателей.
По стенам вокруг них с треском ударили заряды болтеров, которые, словно разрывные гранаты, взрывались с хлопками, осыпая легионеров железными осколками и пылающими обломками снарядов. Третий Коготь открыл огонь в тот же миг, как только их охотничье зрение подстроилось под дым.
Первым из дымки вырвался Талос. Болты терзали броню его боевого доспеха, выдирая куски керамита, прикрывавшего кабели мускулатуры. За один удар сердца он сократил дистанцию и рубанул мечом по дуге. На ретинальном дисплее агрессивно ярко горели руны, отображавшие тяжелые повреждения его доспеха. К ним тут же присоединился монотонный звук, что издавал доспех убитого воина, более не передававший жизненные показатели .. «Гарий, Третий Коготь, жизненные показатели потеряны», — предупредили глазные линзы. Какая досада.
— Вы слишком долго сражались со смертными, — произнес Талос, пересиливая жгучие укусы нервных компенсаторов. Доспех впрыснул быстродействующие наркотики прямо в сердце, позвоночник и кровеносную систему, однако и их возможности были ограничены перед лицом столь ужасающего обстрела. Болтерные заряды плохо справлялись с броней Легиона — это оружие гораздо лучше рвало плоть, чем керамит — однако, невзирая на его насмешку, массированный натиск брал свое.
Даже не потребовалось выдергивать клинок. Удар напрочь снес голову Гария с плеч. Талос ухватился за окровавленный горжет, не обращая внимания на то, что из рассеченной шеи на латную перчатку хлещет красными струями жизненная влага брата. После смерти Гарий послужил щитом из мяса и брони. Разрывные заряды обрушивались на обезглавленный труп, пока Талос не швырнул его в ближайшего из членов Третьего Когтя.
Мгновением позже среди них оказался Ксарл, и его цепной клинок ударил по шлему брата достаточно сильно, чтобы воин распростерся у стены. Талос рискнул на мгновение бросить взгляд, и увидел, что броня Ксарла так же исковеркана и изломана, как его собственная. Ксарл уже прыгал на другого Заклейменного, не обращая внимания на полученный урон. 
Узас, как обычно безо всякого изящества, бросился на ближайшего врага и изо всех сил пытался пробить гладием более мягкую броню на горле воина. Все это время он вопил тому в лицо бессмысленный поток звуков. Из тысячи трещин в его доспехе, словно слезы, сочилась жидкость, но все же он с воем всадил короткий клинок куда нужно. Воин Заклейменных задергался, заполнив вокс горловым бульканьем. Узас рассмеялся, клинок заскрежетал по позвонкам умирающего Повелителя Ночи в тщетной попытке перепилить хребет. В рецепторах всех шлемов вновь раздался монотонный звук.
— Сарлат, Третий Коготь, жизненные показатели потеряны.
— Клинки! — закричал уцелевшим братьям Дал Карус.
Талос побежал к нему, замахиваясь Клинком Ангелов , за которым оставался струящийся след трескучей энергии. Мечи столкнулись и быстро сцепились, никто не уступал. Речь обоих воинов перемежалась рычанием с придыханием от мучительных усилий.
— Глупо было… использовать… болтеры, — ухмыльнулся под лицевым щитком Талос.
— Это было… рискованно… согласен, — проворчал в ответ Дал Карус. Скрежещущие зубья цепного меча щелкали и стучали, пытаясь продвинуться по парируемому золотому оружию. На энергетическом клинке Талоса шипела и трещала испаряющаяся кровь Гария.
— Вель Шан, Третий Коготь, жизненные показатели потеряны.
Талос не смог увидеть, как произошло убийство, однако он расслышал за монотонным писком сигнала рев Ксарла. Он удвоил усилия, подавшись вперед, но его подводил поврежденный доспех. Мышцы пылали, а ретинальный дисплей дважды моргнул. Энергия подавалась на системы брони с перебоями, и он мог лишь удерживать клинок сцепленным с мечом Дал Каруса. Он ощутил неприятную тяжесть в наливающихся тяжестью руках. Из трещины в наспинной силовой установке вырвался сноп искр.
— Ты слабеешь, — прорычал враг.
— А ты… в меньшинстве, — оскалился в ответ Талос.
Дал Карус разорвал захват, рванувшись достаточно сильно, чтобы пророк отшатнулся назад. Цепной меч скользнул по расколотому нагруднику Талоса, поцарапав украшавшую его оскверненную аквилу. Лишившись равновесия из-за замаха, Дал Карус издал проклятие и попытался игнорировать монотонный писк — звон в ушах, возвещавший о гибели его братьев.
Он шагнул назад, вскинув меч в оборонительную позицию против… против…
Против всех них. Всего Первого Когтя.
Они стояли, словно стая, окруженные телами убитых. В рассеивающейся дымке стояли Талос, Ксарл, Узас, Сайрион и Меркуциан, сжимавшие в кулаках окровавленные клинки. Доспехи были повреждены, и Дал Карус на кратчайший миг испытал сочувствие, представив объем работ по починке последствий такого обстрела. Больше всего от огня пострадали Талос и Ксарл, броневые пластины сорваны напрочь, почерневшая подкладка местами пробита и прожженна. Шлемы смялись до полной непригодности. У Ксарла не было глазной линзы, а у Сайриона обе потрескались так, что не подлежали быстрому ремонту. Через расколотый лицевой щиток была видна половина лица Узаса. Вожак Заклейменных, последний носитель этого звания, встретился взглядом с ухмыляющимся и пускающим слюни глупцом.
— Это твоя вина, — произнес Дал Карус. — Твое безумие стоило нам каждой забранной этой ночью жизни. 
Узас облизнул потемневшие из-за кровоточащих десен зубы. Дал Карус усомнился, что этот зверь вообще понял его слова.
— Давайте покончим с этим, — зубья цепного меча снова застрекотали, вгрызаясь в воздух. — Не нужно позорить Третий Коготь, заставляя меня ждать смерти.
Раздался смех Сайриона, ставший грубым из-за динамиков вокса.
— Позорить, — выдохнул он сквозь фырканье. — Секунду, прошу вас, — он расстегнул замки на вороте, снял покрытый рубцами шлем и вытер глаза сорванным с брони куском пергамента с описанием его деяний. — Он так говорит «позор» , как будто это имеет какое-то значение. Мы это слышим от воина, который стал убийцей в тринадцать, а спустя два года — еще и насильником. А теперь  он тревожится о чести. Это прекрасно.
Талос поднял болтер. На двуствольном оружии были выгравированы деяния павшего воина, который достиг куда большего, чем кто-либо из окружавших его нового обладателя. 
— Прошу тебя, — вздохнул Дал Карус. — не убивай меня оружием Малхариона. 
— Сними шлем, — не двигаясь, произнес пророк. Из ран в его доспехе все еще летели искры и лились смазочные масла. — Ты утратил всякое право выбирать себе смерть в тот миг, когда устроил это идиотское противостояние. 
Дал Карус медленно повиновался. Он стоял перед Первым Когтем с непокрытой головой. От палубы исходил пряный запах крови, пронизанный химической вонью от взрывов болтерных зарядов. Он печально улыбнулся, практически извиняясь.
— Почему вы просто не прикончили Узаса? — спросил он. — Все бы закончилось, не успев начаться.
— Ты не настолько глуп, чтобы и вправду так думать, — мягко произнес Талос, — равно как и я. Это, как и все происходящее в Легионе, — рана, которую месть только раскрывает.
— Я хочу присоединиться к Первому Когтю. 
— Тогда тебе не следовало выходить против нас облаченным в полночь, — он продолжал целиться Дал Карусу в лицо. — Если ты неспособен отговорить собственное отделение от мелкой мести, которая забирает верные жизни, какой от тебя прок остаткам Легиона?
— А вы не можете контролировать Узаса. Есть разница? Неужто ваши жизни ценнее наших?
— Ну разумеется, — отозвался Талос. — потому, что это мы держим свои пушки у твоего лица, Дал Карус.
— Талос, я…
Оба ствола рявкнули. По стенам и броне простучали крохотные кусочки мяса и влажные обломки черепа. Обезглавленное тело рухнуло, ударилось о стену коридора и сползло вниз, осев в скорченной, лишенной изящества позе. 
Какое-то время они стояли молча, не обменявшись ни единым словом. Растерзанная броня искрила и издавала неприятный звук трущихся сочленений, пока они продолжали оставаться посреди устроенной ими бойни.
Наконец Талос нарушил молчание. Он указал на тела.
— Тащите их. Септим снимет с них доспехи.

— Два месяца.
— Прошу тебя, Септим, не шути так, — рассмеялся Талос. — Я не в том настроении.
Человек-раб почесал щеку в том месте, где полированный металл соединялся с бледной кожей, и уставился на разбросанный по мастерской результат побоища. Семь трупов в доспехах, которые получили минимальные повреждения — их можно было раздеть, а плоть выбросить в пустоту. Но все пятеро членов Первого Когтя едва могли стоять — таков был урон, нанесенный их боевой броне. Из растрескавшихся пробоин текли масло и смазка, которые быстро засыхали, оставляя пятна. Нужно было выправить вмятины, вырезать покалеченные куски керамита и полностью их заменить, заварить разорванные слои композитного металла, перекрасить их, придать форму…
А субдермальные повреждения были и того хуже. Искусственная мускулатура из псевдомышечных волоконных связок нуждалась в переделке, переплетении и перестройке. Нужно было менять или чинить сервоприводы и шестерни сочленений. Стерилизовать и перестраивать стимуляторные инъекторы. Полностью перенастраивать порты интерфейса. И все это перед наиболее сложным ремонтом: восстановлением сенсорной системы ретинального дисплея в каждом шлеме.
— Я не шучу, господин. Даже при использовании этих запчастей, на каждый комплект брони уйдет больше недели. Перекодировка систем, подгонка под ваши тела, перенастройка интерфейсов под каждого из вас… Быстрее я не управлюсь. И не уверен, что это кому-либо под силу.
Сайрион шагнул вперед. Он хромал из-за сбоев в стабилизаторе левой ноги, а лицо потрескалось и кровоточило.
— А если ты будешь трудиться только над моими доспехами и твоего хозяина?
Септим сглотнул, тщательно избегая взгляда Узаса.
— Две недели, лорд Сайрион. Возможно, три.
— Смертный. Почини мой.
Все глаза повернулись к Узасу. Он фыркнул в ответ.
— Что? Мне, как и всем вам, нужно, чтобы о моей броне позаботились. 
Талос расстегнул фиксаторы шлема с шипением выходящего воздуха. Чтобы снять искореженный керамит, потребовалось три попытки. Лицо пророка было разбитым и окровавленным полотном, изображавшим разнообразные раны. Один глаз покрывала корка отвратительно выглядящего рубца, другой же светился — чистый, черный и лишенный радужки, как и у всех рожденных на Нострамо. 
— Во-первых, не обращайся к моему оружейнику и нашему  пилоту так, будто он раб-уборщик. Прояви некоторое уважение, — он сделал паузу и вытер окровавленные губы тыльной стороной латной перчатки. — Во-вторых, это ты нас в это втянул. Из-за твоего желания с воем носиться по жилым палубам и пить кровь смертных мы лишились боеспособности на два месяца. Может, это ты скажешь Возвышенному, что он за одну ночь лишился двух Когтей? 
Узас облизнул зубы.
— Заклейменные решили выступить против нас. Им следовало уйти. Тогда они были бы живы.
— У тебя вечно все так просто, — Талос прищурил единственный действующий глаз. Он контролировал интонацию на последних остатках терпения, пытаясь не дать проявиться в голосе напряжению от полученных ран. — Что за безумие поселилось в твоем разуме? Почему ты неспособен понять, во что нам из-за тебя обошлась эта ночь? 
Узас пожал плечами. Вместо выражения его лица они видели лишь изображенный на лицевом щитке кровавый отпечаток ладони. 
— Мы выиграли, разве не так? Остальное неважно.
— Достаточно, — покачал головой Сайрион, положив на наплечник Талоса треснувшую перчатку. — Это как пытаться научить труп дышать. Хватит, брат. 
Талос уклонился от успокаивающей руки Сайриона.
— Однажды наступит ночь, когда одного лишь слова «брат» окажется недостаточно, чтобы спасти тебя, Узас.
— Это пророчество, провидец? — ухмыльнулся воин.
— Улыбайся как хочешь. Но запомни эти слова. Когда эта ночь придет, я сам тебя убью. 
Они все напряглись, когда раздался дверной звонок.
— Кто там? — окликнул Талос. Ему приходилось моргать, чтобы затуманенное зрение прояснилось. Полученные раны исцелялись не так быстро, как он ожидал, и он начинал понимать, что повреждения под броней хуже, чем ему показалось в начале.
В дверь трижды ударил кулак.
— Ловец Душ, — приветственно протрещал с той стороны голос. Интонация была удивительно уважительной, будучи при этом сухой и резкой, словно карканье грифа. — Нужно поговорить, Ловец Душ. Так много о чем поговорить.
— Люкориф, — Талос опустил клинок, — из Кровоточащих Глаз.  

VI
ЧТИ ОТЦА СВОЕГО

Люкориф вошел в комнату звериной походкой, крадучись на четвереньках. Его закованные в керамит ноги превратились в бронированные лапы: скрюченные, многосуставчатые и снабженные страшными клинками, в точности похожими на когти ястреба. Ходьба уже многие века была для Люкорифа настоящим бедствием — даже подобное неуклюжее ползанье давалось ему с трудом. Установленные на спине воина скошенные двигатели указывали на то, что теснота коридоров лишала легионера возможности летать.
Его глаза кровоточили, и именно этому проклятию он был обязан своим именем. Из раскосых глазных линз по белому лицевому щитку бежали два багровых ручейка. Люкориф из Кровоточащих Глаз, чей птицеподобный шлем превратился в издающее безмолвный вопль лицо демона, осмотрелся взглядом хищника. Кабели шейных сочленений издавали механическое рычание, когда мышцы воина напрягались в непреднамеренных судорогах. Он поочередно оглядел каждого из собравшихся Повелителей Ночи, птичий шлем дергался влево-вправо, высматривая добычу.
Когда-то он был таким же, как они. О, да. Точно таким же.
На его доспехе было мало следов верности Легиону или роду. Все его воины демонстрировали свою связь одинаково: на лицевых щитках изображались красные слезы предводителя. Кровоточащие Глаза были в первую очередь самостоятельным культом, а уж только потом сынами Восьмого Легиона. Талоса интересовало, где в этот момент находились остальные. Они составляли половину той мощи, которую банда Возвышенного забрала на Крите из восстанавливающихся рот Халаскера.
— Возвышенный посылает меня к тебе, — Люкориф строил слова из звуков скребущих по наждаку ногтей. — Возвышенный в гневе.
— Возвышенный редко бывает в ином состоянии, — заметил Талос.
— Возвышенный, — Люкориф прервался, чтобы с шипением втянуть воздух через зубчатую ротовую решетку, — гневается на Первый Коготь.
Сайрион фыркнул.
— Да и это тоже не уникальное происшествие.
Люкориф издал раздраженный лающий звук, напоминавший вопль сокола, искаженный воксом.
— Ловец Душ. Возвышенный просит о твоем присутствии. В апотекарионе.
Талос поставил шлем на рабочий стол перед Септимом. Смертный начал вертеть его в руках и, не скрывая, вздохнул.
— Ловец Душ, — снова проскрежетал Люкориф. — Возвышенный просит о твоем присутствии. Сейчас . 
Талос неподвижно стоял, его лицо было обезображено полученными всего лишь час назад ранами. Он возвышался над скрюченным раптором, облаченный в броню, которая была изуродована недавней местью братьев. Висевший за спиной украденный у Кровавых Ангелов клинок отражал скудное освещение каморки оружейника. На бедре в магнитных зажимах покоился массивный двуствольный болтер героя Восьмого Легиона.
Люкориф же, напротив, пришел безоружным. Забавный жест со стороны Возвышенного. 
— Возвышенный попросил, — улыбнулся Талос, — или потребовал?
Люкориф дернулся в непроизвольном мускульном спазме. Птичья голова мотнулась вбок, и из-за демонического лицевого щитка раздалось шипящее дыхание. Левая рука-лапа сжалась, когтистый кулак дрожал. Когда пальцы разжались, то раздвинулись с визгом металлических суставов.
— Попросил .
— Впервые за все время, — произнес Сайрион. 

Возвышенный облизнул зубы.
Он все еще был облачен в большую часть доспеха, однако керамитовое покрытие уже давно стало частью преображенной плоти. Апотекарион был обширен, но природа Возвышенного вынуждала его неудобно сутулиться, чтобы не царапать рогатым шлемом потолок. Вокруг царила тишина — безмолвие запустения. Помещение не использовалось уже много лет. Водя когтистым пальцем по хирургическому столу, Возвышенный размышлял над тем, как после десятилетий пренебрежения вскоре все изменится.
Существо подошло к криогенному хранилищу. Целая стена герметичных стеклянных цилиндров, установленных в идеальном порядке, на каждом по-нострамски выгравированы имена павших. Возвышенный низко зарычал, издав мучительный вздох, и его подобные ножам пальцы с визгом процарапали полосы на металлических стойках хранилища. Так много имен. Так много.
Существо прикрыло глаза и какое-то время вслушивалось в биение сердца «Завета». Возвышенный дышал в унисон с далеким ритмичным гудением термоядерных реакторов, которые грохотали, пока двигатели стояли в доке без дела. Он слышал шепот, крики, вопли и пульсацию крови каждого на борту. Все это отдавалось через корпус прямо в сознание существа — постоянный прилив ощущений, которые становилось все труднее игнорировать с течением лет. 
Изредка был слышен смех, его почти всегда издавали смертные, влачившие тусклое и мрачное существование в черном брюхе корабля. Возвышенный уже не был уверен, как надлежит реагировать на этот звук и что он может означать. «Завет» был крепостью существа, памятником его собственной боли и тому страданию, которое оно причиняло галактике своего деда. Смех манил Возвышенного, он не мог вызвать подлинных воспоминаний, однако нашептывал, что когда-то существо бы его поняло. Оно и само издало подобный звук в те времена, когда его можно было назвать «он».
Губы растянулись в неощутимой ухмылке, обнажив акульи зубы. Как же поменялись времена. А скоро изменятся вновь.
Талос, Люкориф.  Знание об их присутствии пришло не просто в виде узнавания имен. Приближались их мысли, туго сжатые, словно плотный почерк, и загрязненные фрагментами личностей. Их приход накатил на Возвышенного незримой шепчущей волной. Существо развернулось за мгновение до того, как двери апотекариона распахнулись на непослушных петлях. 
Люкориф склонил голову. Раптор двигался на четвереньках, скошенные сопла за спиной болтались из стороны в сторону в такт неуклюжей походке воина. Талос не удосужился отсалютовать. Он даже не приветствовал Возвышенного кивком. Пророк вошел медленно, его доспех представлял собой измолоченную палитру абсолютного разрушения, и лицо выглядело немногим лучше.
— Чего ты хочешь? — спросил он. Один из глаз был погребен под полосами оторванной бледной кожи и сочащимися рубцами. На голове обнажилась кость, а плоть обгорела и покраснела. Повреждения от попадания болтерного заряда, причем практически смертельного. Интересно. 
Несмотря на типичное для пророка унизительное упрямство, Возвышенный на мгновение ощутил благодарность Талосу за то, что тот пришел в таком состоянии. 
— Ты ранен, — заметил он голосом ворчащего дракона. — Я слышу, как твои сердца бьются с трудом. Запах крови… мягкое влажное сотрясение перегруженных органов. Но ты все равно явился ко мне. Я ценю твое проявление доверия. 
— Третий Коготь мертв, — как обычно, напрямик сообщил пророк. — Первый Коготь лишен боеспособности. Нам требуется два месяца на восстановление.
Возвышенный согласно наклонил клыкастую голову. Разумеется, существо уже знало все это, но пророк сообщил новость, как подобает послушному солдату, и этого было достаточно. Пока что.
— Кто разбил тебе лицо?
— Дал Карус.
— И как он умер?
Талос отнял руку от обширной проникающей раны в боку. Латная перчатка блестела от покрывавшей ее крови.
— Он умер, моля о милосердии.
Сгорбившийся на одном из хирургических столов Люкориф издал из вокалайзера визгливое хихиканье. Возвышенный же фыркнул перед тем, как заговорить.
— В таком случае без него мы стали сильнее. Вы собрали геносемя Третьего Когтя?
Пророк вытер с губ слюну.
— Я велел сервиторам закрыть тела в криохранилищах. Я соберу его позже, когда мы пополним запасы консервационного раствора.
Возвышенный перевел взгляд на могильные склепы: встроенный в дальнюю стену ряд шкафов.
— Очень хорошо.
Талос вздохнул, не скрывая содрогания. Боль от ран, как подозревал Возвышенный, должна была быть на грани муки. И это тоже было интересно. Талос пришел не из покорности. Даже получив тяжелые ранения, он пришел из-за выбранного Возвышенным места. Любопытство способно мотивировать даже самых упрямых. Другого ответа быть не могло.
— Я устал от этого существования, мой пророк, — существо позволило словам повиснуть в холодном воздухе между ним. — А ты?
Казалось, что неожиданная реплика привела Талоса в нетерпение.
— Говори конкретнее, — произнес он, стиснув кровоточащие десны. 
Возвышенный провел когтями по запечатанным капсулам с геносеменем, театрально оставляя на бесценных контейнерах царапины.
— Ты и я, Талос. Каждый из нас является угрозой существованию другого. Ах, ах, даже не думай спорить. Меня не волнует, правда ли ты настолько лишен амбиций, как заявляешь, или же грезишь о моей смерти всякий раз, как позволяешь себе поспать. Ты символ, икона бесправных и недовольных. Твоя жизнь — это клинок у моего горла. 
Пророк подошел к другому операционному столу, праздно осматривая подвесные стальные руки, вяло свисавшие с установленного на потолке хирургического аппарата. Поверхность стола стала серой от заиндевевшей пыли. Он смахнул прах латной перчаткой, и под ним оказалась коричневая от пятен старой крови поверхность. 
— Здесь умер Долорон, — тихо проговорил он. — Тридцать шесть лет назад. Я сам извлек его геносемя.
Возвышенный наблюдал, как Талос предается воспоминаниям. Существо умело быть терпеливым, когда этого требовал момент. Сейчас спешка ничего бы не дала. Когда пророк снова взглянул на Возвышенного, здоровый глаз был прищурен.
— Я знаю, зачем ты меня вызвал, — сказал он.
Возвышенный наклонил голову, ухмыляясь между клыков. 
— Подозреваю, что да. 
— Ты хочешь, чтобы я восполнил наши ряды, — Талос вскинул левую руку, демонстрируя ее Возвышенному. В локтевом сочленении что-то заискрило. — Я больше не апотекарий. Я не ношу ритуальных инструментов уже почти четыре десятилетия. И никто из пополнения из отделений Халаскера также не проходил обучения. — Испытывая извращенное удовольствие от обсуждения трудностей, Талос обвел комнату рукой. — Посмотри на это место. Призраки мертвых воинов заперты в холоде, а на трех дюжинах хирургических столов скапливается пыль. Оборудование — немногим более, чем мусор, из-за возраста, пренебрежения им и повреждений в боях. Даже Делтриан не смог починить большую часть из этого. 
Возвышенный облизнул пасть черным языком.
— А если я верну все, что было утрачено? Тогда ты восполнишь наши ряды? — существо прервалось, и его глубокий голос утонул в выдохе, который был чем-то средним между ревом и рычанием. — У нас нет будущего, если мы останемся порознь. Ты должен это видеть так же отчетливо, как и я. Кровь богов, Талос… разве тебе не хочется вновь обрести силу? Вернуться в те времена, когда мы могли выступить против своих врагов и гнать их, словно дичь, а не бесконечно отступать?
— У нас осталось больше половины сил, но больше едва-едва, — Талос облокотился на хирургический стол. — Я сам проводил подсчеты. Кровавые Ангелы вырезали больше ста членов экипажа и почти тридцать наших воинов. Наши дела не лучше, чем до унаследования людей Халаскера, но, по крайней мере, и не хуже.
— Не хуже? — Возвышенный смахнул языком повисшие между зубами сталактиты слюны. — Не хуже?  Не закрывай глаза на собственные прегрешения, Талос. Вы уже убили семерых из них за эту ночь.
Вместе с резкими словами раздался звук рвущегося металла. Чудовищный коготь Возвышенного смял стену в том месте, где существо схватилось слишком сильно. Издав ворчание, оно освободило лапу.
— Воины Халаскера пробыли с нами считанные месяцы, а междоусобица уже настолько сильна, что кровь льется почти каждую ночь. Мы умираем, пророк. Смотрящий на пути будущего, ты не имеешь права быть столь слепым. Взгляни прямо сейчас и скажи мне, проживем ли мы еще столетие. 
Талос не ответил. Ответа и не требовалось.
— Ты зовешь меня сюда и предлагаешь непонятное перемирие в конфликте, в котором я не желаю участвовать. Я не желаю наследовать мантию Малхариона. Не хочу вести то, что от нас осталось. Я тебе не соперник.
Люкориф издал еще один всплеск полного помех шума — то ли шипящий смешок, то ли насмешливое фырканье. Талос не знал воина достаточно хорошо, чтобы сказать наверняка.
— Ловец Душ носит оружие воителя-мудреца, однако заявляет, что не наследник Малхариона. Забавно.
Пророк проигнорировал раптора, сосредоточившись на существе, которое когда-то было его командиром. Перед тем, как заговорить, ему пришлось сглотнуть наполнившую рот кровь, которая полилась по задней части языка.
— Я не понимаю, Вандред. Что изменилось, почему ты так заговорил?
— Рувен, — выплюнув имя, словно проклятие, Возвышенный развернул свое громадное тело и положил деформированные когти на стену хранилища. Сгорбившись и рыча, он смотрел на содержавшееся внутри генетическое сокровище. — На Крите, когда мы бежали от гнева Кровавых Ангелов. Та ночь отравляет мои мысли даже сейчас. Рувен, этот трижды проклятый подлец, который беспечно раздавал нам приказы, будто он что-то большее, чем поденщик Магистра Войны. Я не подчинюсь тем, кто бросил Легион. Не преклоню колен перед предателем и не стану внимать словам слабака. Я — мы — выше этого.
Возвышенный снова повернулся, черные глаза смотрели с бесстрастной и бездушной проницательностью существа, рожденного в безмолвных безднах океана.
— Я хочу вновь обрести гордость. Гордость за нашу войну. Гордость за моих воинов. Гордость стоять облаченным в полночь. Мы должны снова подняться, стать более великими, чем раньше, или же навечно сгинуть в забвении. Я буду сражаться с этой судьбой, брат. И хочу, чтобы ты сражался вместе со мной.
Талос оглядел обветшалую аппаратуру и брошенные столы. Возвышенный не мог не восхищаться тем, как воин терпит боль, которую должен был чувствовать. В здоровом глазу пророка блеснула какая-то сдерживаемая эмоция.
— Чтобы починить корабль и восстановить нашу мощь, нам снова придется пришвартоваться в Зенице Ада.
— Так и будет, — проворчал Возвышенный. 
Талос не стал отвечать, предоставив тишине говорить за него.
Возвышенный облизнул почерневшую пасть.
— Возможно, на этот раз кровопролития будет меньше.
На это Талос отозвался мучительным вдохом.
— Я помогу тебе, — наконец произнес он.
Пророк вышел из комнаты, и потрескавшиеся губы Возвышенного растянулись в чем-то, близком к улыбке, обнажив ряды грязных зубов. Дверь закрылась за Талосом со скрежещущим лязгом.
— Разумеется, поможешь, — прозвучал в холодном воздухе влажный шепот существа.

Дверь закрылась, и он остался один в подхребтовом коридоре, размышляя над словами Возвышенного. Талос не питал иллюзий — предложенное существом перемирие основывалось на его выгоде, и никакие заверения Возвышенного не могли заставить пророка перестать оглядываться при каждом удобном случае. «Завет» не был безопасным местом. Не теперь, когда между Когтями бурлила напряженность. 
Решив, что отошел достаточно далеко, Талос замедлил шаг. Необходимость постоянно вытирать кровь со здорового глаза раздражала. Ободранную половину лица щипал мороз, и воздух, будто пальцы, неприятно поглаживал череп. Пульс лишь проталкивал боль по всему телу.
Оставаться здесь в одиночестве было неразумно. Первым местом, куда ему нужно было зайти после выхода из апотекариона, были рабские трюмы. Если Возвышенный хотел сделать банду сильнее, чем ранее, требовались обученные рабы, стрелки, оружейники, ремесленники, а также легионеры. Удовлетворить нужду в последних было сложнее всего, но и это было возможно. Станция «Ганг», помимо добычи, щедро снабдила их плотью. 
Пророк свернул в боковой коридор, ощущая, как сердца сжимаются в груди при движении. Они не бились, а гудели, жужжали от перенапряжения. Неожиданно и непривычно накатила новая волна тошноты. Совершенное над ним в детстве генетическое перестроение практически полностью лишила его способности испытывать головокружение в общечеловеческом смысле, однако интенсивные стимулы все же могли дезориентировать. Похоже, что и боль тоже.
Четыре шага. Четыре шага по ведущему на север коридору, и он врезался в стену. Боль обожгла язык медным привкусом, смешавшись с едкими соками слюнных желез. Выдох принес прочищение, его вырвало кровью на палубу. Лужа на стали шипела и пузырилась: к крови примешалось достаточное количество коррозийной слюны, чтобы она стала едкой. 
В коленном суставе что-то заклинило, почти наверняка это корд волоконной проводки больше не мог гнуться из-за повреждений. Пророк оттолкнулся от стены и захромал прочь от пузырящейся кровавой рвоты, в одиночестве продвигаясь по темным туннелям корабля. От каждого шага под кожей расцветала свежая боль. Мир накренился и перевернулся. Металл зазвенел о металл. 
— Септим, — произнес он во мрак. Какое-то время он вдыхал и выдыхал, прогоняя через свое тело затхлый воздух корабля и чувствуя, как из треснувшего черепа сочится что-то горячее и влажное. Звать раба толку не было. Будь прокляты кости Дал Каруса. На мгновение поддавшись мстительности, он представил, что подарит шлем Дал Каруса рабам, чтобы те использовали его в качестве ночного горшка. Заманчиво. Заманчиво. Перспектива столь детской мести вызвала на кровоточащих губах виноватую улыбку, пусть в реальности подобное действие и была слишком мелким, чтобы заслуживать рассмотрения.
Чтобы снова подняться на ноги, ушла вечность. Он умирал? Он не был уверен. Они с Ксарлом приняли на себя тяжесть удара болтерного огня Третьего Когтя — доспехи были разбиты, и Талос очень хорошо представлял серьезность полученных ран, если кровь не запекалась и не затягивала огромный разрыв в боку. Остатки лица тревожили его в меньшей степени, однако если в ближайшее время с ними ничего не сделать, для восстановления потребуется обширная имплантация бионики. 
Еще дюжина шагов, и в глазах поплыло. От моргания зрение не прояснялось, а заметное жжение в импульсных точках явно указывало, что доспех уже заполнил его кровеносную систему синтетическим адреналином и химическими ингибиторами боли в количествах, превышающих разумные. 
Возвышенный был прав. Раны были серьезнее, чем он хотел показать. От потери крови руки начинали утрачивать чувствительность, и ниже колен тоже как будто был свинец. Рабские трюмы могли подождать часок. Бессильные пальцы нащупали на вороте запасной вокс. 
— Сайрион, — произнес он по каналу. — Септим. 
Как короток список тех, кого можно позвать, полностью им доверяя.
— Меркуциан, — выдохнул он. А затем, удивив самого себя, — Ксарл. 
— Пророк, — ответ донесся сзади. Талос повернулся, тяжело дыша от старания удержаться на ногах. 
— Нужно поговорить, — произнес новоприбывший. Пророку понадобилась секунда, чтобы узнать голос. Зрение так и не прояснялось.
— Не сейчас, — он не стал тянуться к оружию. Это была бы слишком очевидная угроза, к тому же он не был уверен, сможет ли уверенно взяться за него. 
— Что-то не так, брат? — Узас посмаковал последнее слово. — Ты плохо выглядишь. 
Что на это ответить? Сдавленность под ребрами указывала на то, что как минимум одно легкое лопнуло. Лихорадка имела потную и грязную примесь сепсиса, подарок от мириада застрявших в теле фрагментов болтерных зарядов. Добавим к этому потерю крови, серьезные биологические травмы и то, что в ослабленном состоянии он подвергается воздействию сверхдозы автоматически впрыснутых боевых наркотиков… Список тянулся и дальше. Что же касалось левой руки… она вообще больше не двигалась. Возможно, ее придется заменить. Мысль была далека от приятности. 
— Мне нужно к Сайриону, — произнес он. 
— Сайриона тут нет, — Узас сделал вид, что осматривает туннель. — Только ты и я. — Он подошел ближе. — Куда ты шел?
— В рабские трюмы. Но они могут и подождать.
— И теперь ты хромаешь обратно к Сайриону.
Талос сплюнул заполнившую рот едкую розоватую слюну. Она радостно вгрызлась в пол.
— Нет, сейчас я стою и препираюсь с тобой. Если у тебя есть, что сказать, давай быстрее. У меня дела.
— Я чую твою кровь, Талос. Она изливается из ран, словно молитва.
— Я ни разу в жизни не молился. И не собираюсь начинать теперь. 
— Ты такой педантичный. Такой прямой. Слепой ко всему, что за пределами твоей собственной боли, — воин обнажил клинок: не массивный цепной топор, а серебристый гладий длиной с предплечье. Как и остальные из Первого Когтя, Узас носил оружие последнего шанса в ножнах на голени. Узас погладил острие меча. — Такой самоуверенный, что тебе всегда будут подчиняться.
— Этой ночью я спас тебе жизнь. Дважды, — улыбнулся Талос через покрывавшую лицо кровь. — А ты в качестве благодарности ноешь? 
Узас продолжал поигрывать гладием, вертя его в латных перчатках и с обманчивой беспечностью осматривая сталь. На лицевом щитке был изображен окровавленный отпечаток ладони. Когда-то, одной далекой ночью, это была настоящая кровь. Талос вспомнил, как молодая женщина сопротивлялась хватке брата, с абсолютной тщетностью вдавливая окровавленные пальцы в шлем Узаса. Вокруг них пылал город. Она корчилась, пытаясь сделать так, чтобы ее не выпотрошил тот самый клинок, который сейчас находился в руках брата.
После той ночи Узас сделал так, что изображение осталось запечатленным на его лицевом щитке. Напоминание. Личная эмблема. 
— Мне не нравится, как ты на меня смотришь, — произнес Узас. — Так, как будто я сломан. Дал трещину от изъянов.
Талос наклонился, позволив темной крови сочиться между зубов и капать на палубу.
— В таком случае изменись, брат, — пророк распрямился с болезненным шипением, облизывая имевшие насыщенный медный привкус губы. — Я не стану извиняться за то, что вижу перед собой, Узас. 
— Ты никогда не видел отчетливо, — голос воина в воксе был насыщен помехами, которые лишали его каких бы то ни было эмоций. — Всегда по-своему, Талос. Всегда как пророк, — он взглянул на свое отражение в гладии. — Все остальное испорчено, разрушено или неправильно. 
Химический привкус стимуляторов пощипывал заднюю часть языка. Талос боролся с желанием потянуться к пристегнутому за спиной Клинку Ангелов.
— Это лекция? Я впечатлен, что ты смог связать в предложение больше четырех слов, но, может быть, обсудим особенности моего восприятия, когда я не буду умирать от потери крови?
— Я мог бы убить тебя сейчас, — Узас подошел еще ближе. Он нацелил острие клинка на оскверненную аквилу на груди пророка, а затем поднял его и приложил к горлу Талоса. — Один разрез, и ты умрешь.
Кровь тонкой струйкой стекала на клинок, капая с подбородка Талоса. Кап-кап-кап.  Она текла с уголков губ, словно слезы.
— Переходи к сути, — произнес он.
— Ты на меня смотришь так, будто я болен. Словно я проклят, — Узас наклонился вперед, раскрашенный лицевой щиток яростно уставился брату в глаза. — И так же ты смотришь на Легион. Если ты так ненавидишь собственный род, то зачем остаешься его частью? 
Талос ничего не сказал. В уголке его рта играла тень улыбки.
— Ты неправ , — прошипел Узас. Клинок кольнул, слегка разрезав кожу металлическим лезвием. От мягкого поглаживания сталью по коже на серебро хлынула кровь. — Легион всегда был таким. Тебе понадобились тысячелетия, чтобы открыть глаза, и ты боишься правды. Я чту примарха. Я ступаю в его тени. Я убиваю так, как убивал он — убиваю потому, что могу , как мог и он. Я слышу крики далеких божеств, и беру от них силу, не предлагая поклонения. Они были оружием для Великого Предательства, и остаются оружием в Долгой Войне. Я чту своего отца так, как ты никогда не делал. Я его сын в большей степени, чем ты когда-либо им был.
Талос глядел в глазные линзы брата, представляя пускающее слюни лицо по ту сторону череполикого щитка. Он медленно потянулся к приставленному к горлу клинку и отвел его от кожи.
— Ты закончил, Узас? 
— Я попытался, Талос, — Узас отдернул клинок, плавным движением убрав его в ножны. — Попытался уберечь твою гордость, поговорив с тобой открыто и честно. Взгляни на Ксарла. На Люкорифа. На Возвышенного. На Халаскера, Дал Каруса, или любого из сынов Восьмого Легиона. На наших руках кровь, поскольку людской страх столь приятен на вкус. Не ради мести или праведности. Не для того, чтобы имя нашего отца разносилось в веках. Мы — Восьмой Легион. Мы убиваем потому, что были рождены для убийства. Потому, что это питает наши души. Нам больше ничего не остается. Прими это и… и встань… рядом с нами, — Узас закончил влажно булькающим рычанием и шагнул назад, чтобы сохранить равновесие.
— Что с тобой?
— Слишком много слов. Много разговоров. Боль возвращается. Ты прислушаешься ко мне?
Талос покачал головой.
— Нет. Ни на секунду. Ты говоришь, что наш отец принял все, что мне ненавистно. Будь это правдой, зачем бы ему тогда предавать огню наш родной мир? Он испепелил целую цивилизацию лишь для того, чтобы остановить распространяющуюся в Легионе раковую опухоль. Ты мой брат, Узас. Я никогда тебя не предам. Но ты заблуждаешься, и если это будет в моих силах, я избавлю тебя от страданий. 
— Мне не нужно спасение, — воин повернулся спиной, его голос был наполнен отвращением. — Постоянно слепой. Меня не нужно спасать. Я пытался показать тебе, Талос. Запомни. Запомни эту ночь. Я пытался.
Узас скрылся в тени. Талос наблюдал, как брат уходит.
— Я запомню.  

VII
ПОЛЕТ

Свобода.
Относительное понятие , подумалось Маруку,я ведь понятия не имею, где нахожусь . Но это было начало.
Время текло, и ничего не происходило. По его оценкам, его держали в цепях, словно собаку, шесть или семь дней. Не имея возможности узнать наверняка, он строил догадки на основе того, сколько люди спали и были вынуждены испражняться под себя.
Мир ограничивался покровом темноты и запахом человеческих отходов. Время от времени по сгрудившимся людям скользили лучи тусклого света ламп, и появлялся бледный экипаж корабля с пайками из полосок просоленного мяса и жестяными кружками с солоноватой водой. Они общались на языке, которого Марук никогда раньше не слыхал, шипя и издавая звуки «ash-ash-ash». Никто из них ни разу не обратился к пленникам. Они приходили, кормили узников и уходили. Цепи позволяли вновь погруженным во мрак пленникам расходиться едва ли более, чем на метр.
С повышенной скрытностью, к которой он привык на Ганге, он стянул железное кольцо с натертой лодыжки. Он стоял в носках посреди лужи холодной мочи, и ему не хватало его ботинок. Однако , снова подумал он, это определенно начало .
— Что ты делаешь? — спросил сосед.
— Сваливаю. Ну и вопрос . Убираюсь отсюда. 
— Помоги нам. Ты не можешь просто уйти, ты должен нам помочь, — он слышал, как головы поворачиваются в его сторону, хотя никто и не мог видеть в абсолютном мраке. К просьбе присоединились новые голоса.
— Помоги мне.
— Не бросай нас тут…
— Кто на свободе? Помоги нам! 
Он зашипел, призывая к тишине. Со всех сторон напирали холодные мясистые вонючие тела. Скованные за лодыжки рабы стояли в кромешной тьме. На всех была та одежда, в которой их выволокли с палуб станции «Ганг». Марук понятия не имел, сколько людей находится вместе с ним в помещении, но на слух их было несколько дюжин. Голоса эхом отдавались от стен. В какой бы складской трюм их не бросили, он был велик. С напавшим на Ганг кораблем явно не стоило шутить вне зависимости от того, были ли это мифические убийцы.
Я решил не умирать . Это прозвучало глупо даже для него самого.
— Я иду за помощью, — произнес он, не повышая голоса. Это было несложно — горло огрубело от обезвоживания, практически полностью лишив его речи.
— Помощью? — тела толкнули его, кто-то впереди сменил положение. — Я из сил обороны станции, — раздался грубый шепот. — На Ганге все мертвы. Как ты выбрался? 
— Расшатал оковы, — он шагнул в сторону, вслепую пробираясь через напирающие тела в сторону, где, как он надеялся, располагалась дверь. Люди проклинали его и толкали назад, словно свобода уязвляла их.
Вытянутые руки коснулись холодного металла стены, и на него нахлынуло облегчение. Марук начал нащупывать дорогу влево, выискивая дверь грязными кончиками пальцев. Если он сумеет ее открыть, есть шанс, что…
Ага. Ищущие руки соприкоснулись с ребристой кромкой двери. Она открывается нажимом панели на стене или кодовым замком?
Вот. Вот оно . Марук погладил выступающие клавиши кончиками пальцев, ощутив стандартный девятикнопочный замок. Кнопки были больше, чем ожидал, и слегка вдавлены от использования. 
Марук задержал дыхание, надеясь утихомирить колотящееся сердце. Он в случайном порядке нажал шесть кнопок. 
Дверь скользнула по несмазанным направляющим, издав достаточно громкий скрип, чтобы разбудить покойника. В глаза Маруку брызнул свет с той стороны.
— Эээ… привет, — произнес женский голос. 

— Назад, — предостерег Септим. Он держал в руках оба пистолета, нацелив их в голову выбравшемуся рабу. — Еще шаг. Вот так.
Октавия закатила глаза.
— Он безоружен.
Септим не опускал громоздкие пистолеты.
— Посвети внутрь. Сколько на свободе?
Октавия повиновалась и провела лучом света по мрачной панораме.
— Только он.
— Forfallian dal sur shissis lalil na sha dareel, — смысл слов Септима остался для нее непонятен, однако по лицу было видно, что он ругается. — Нужно быть осторожными. Будь начеку.
Она бросила на него взгляд. Быть начеку? Можно подумать, ей надо напоминать об осторожности. Идиот. 
— Ну, разумеется, — фыркнула она. — Тут целая толпа опасностей.
— Я защищаю хозяйку, — постоянно присутствовавший возле Октавии слуга держал в забинтованных руках грязный обрез дробовика. Зашитые глаза таращились на освободившегося раба. Она подавила чрезвычайно насущное желание врезать обоим за покровительственное бахвальство.
— Он безоружен, — повторила она, указав на Марука. — Он… Sil vasha…эээ… Sil vasha nuray.
Слуга хихикнул. Октавия глянула на него.
— Это означает «у него нет рук». — отозвался Септим. Он так и не опустил оружие. — Ты. Раб. Как ты освободился?
Когда слепота прошла, Марук обнаружил, что смотрит на троих людей. Один из них был горбатым мелким уродцем с зашитыми глазами, одетым в плащ из мешковины. Возле него находилась высокая девушка с темными глазами и самой бледной кожей, какую ему доводилось видеть у женщин. А рядом с ней целился Маруку в лицо из двух пистолетов неопрятный парень с бионикой вместо виска и скулы.
— Я ослабил оковы, — сознался он. — Слушайте… где мы? Что вы с нами делаете?
— Меня зовут Септим, — тот так и не опускал пушки. — Я служу Легионес Астартес на борту этого корабля. — голос разносился по помещению. Все молчали. — Я пришел узнать ваши профессии и области специализации, чтобы выяснить, какую ценность вы представляете для Восьмого Легиона.
Марук сглотнул.
— Я знаю мифологию. Нет никакого Восьмого Легиона.
Септим не смог полностью подавить улыбку.
— За подобные разговоры на борту этого корабля тебя убьют. Чем ты занимался на Ганге? — пистолеты опустились, как и руки Марука. Он испытал внезапно неуютное ощущение, что ему, как никогда, нужно принять душ.
— Главным образом ручной работой.
— Работал на переработке?
— На производстве. У конвейеров. Обслуживающий персонал сборочной линии.
— А в машинном отделении?
— Иногда. Когда там что-то ломалось, и нужно было отвесить пинка.
Септим задумался.
— Трудная работа.
— Ты мне будешь рассказывать? — в этот момент он ощутил прилив странной гордости. — Я знаю, что это настоящая мука. Я этим занимался.
Септим убрал оружие в кобуру.
— Когда мы здесь закончим, пойдешь со мной.
— Я?
— Ты, — Септим тактично кашлянул. — А еще тебе надо будет принять ванну.
Он вошел в помещение, и остальные последовали за ним. Слуга Октавии продолжал крепко сжимать дробовик. Навигатор неловко улыбнулась Маруку.
— Не пытайся бежать, — сказала она. — Иначе он тебя пристрелит. Это ненадолго.
Септим поочередно выяснял прошлый род деятельности каждого, записывая все на инфопланшет. Это был уже третий рабский трюм, куда они наведались. Никто из заключенных не нападал на них.
— Они что, под кальмой? — шепнула она один раз.
— Что?
— Успокаивающий наркотик. Мы иногда его используем на Терре, — он бросил на нее взгляд, и она вздохнула. — Забудь. Вы что-то им подмешиваете в воду? Почему они ничего не делают? Не пытаются с нами драться?
— Потому, что я им предлагаю то же самое, чем они занимались раньше, — он сделал паузу, и повернулся. — Насколько я помню, ты тоже со мной не дралась.
Она изобразила то, что было бы кокетливой улыбкой в исполнении дочери благородного семейства из шпилей Терры, одетой со всей пышностью. Здесь же это выглядело слегка дешево и злобно.
— Ну, — поиграла она хвостиком волос, — ты был со мной гораздо более мил, чем с этими людьми.
— Разумеется. — Септим двинулся наружу. За ними потащились Марук и слуга. Остальным было велено ждать прихода других членов экипажа, которые разведут их по прочим частям корабля, где они смогут помыться и приступить к новым обязанностям. 
— Так почему  ты был со мной милее? — спросила она.
— Потому, что ты застала меня врасплох. Я знал, что ты навигатор, но мне не доводилось их видеть до того момента, — его человеческий глаз блеснул в свете лампы. — Не ожидал, что ты окажешься такой красивой. 
Она порадовалась, что темнота скрывает ее улыбку. Когда он старался, то мог говорить именно то, что нуж…
— И потому, что ты была так важна для Легиона, — добавил он. — Я должен был обращаться с тобой осторожно. Так приказал хозяин.
На этот раз мрак скрыл яростный взгляд. Идиот . 
— Как тебя зовут? — обратилась она к Маруку.
— Марук.
Прежде, чем ответить, она улыбнулась. От этого зрелища он заподозрил, что ее отец, должно быть, просто рассыпался под такими взглядами.
— Не привыкай к нему, — произнесла она. — Наш хозяин и господин может иметь на этот счет иное мнение.
— А как твое имя? — спросил Марук.
— Октавия. Я восьмая.
Марук кивнул и указал грязным пальцем на спину Септима.
— А он Септим потому, что седьмой? 
Высокий мужчина глянул через плечо.
— Точно.
— У меня нет имени, — услужливо сообщил сгорбленный слуга. Зашитые глазницы какое-то мгновение смотрели прямо на него. — Однако Септим зовет меня Псом. 
Марук уже ненавидел жутковатую мелкую тварь. Он мучительно заставлял себя улыбаться, пока скрюченный не отвернулся, а затем снова посмотрел на девушку.
— Септим и Октавия, — произнес он. В ответ она просто кивнула, и он прочистил больное горло, чтобы задать вопрос. — Седьмой и восьмая кто ?

Возвышенный восседал на троне посреди стратегиума, размышляя в окружении своих Атраментаров. Ближе всего к сюзерену стояли Гарадон и Малек, клыкастые и рогатые доспехи обоих терминаторов отбрасывали огромные тени. Их оружие было деактивировано и убрано в ножны.
Вокруг возвышения трудился экипаж мостика. На каждую консоль сверху падал резкий свет прожекторов. Командные палубы большинства боевых кораблей были залиты светом, однако «Завет Крови» пребывал в гостеприимном мраке, нарушаемом лишь островками освещения вокруг смертных членов экипажа.
Возвышенный вдохнул и стал ждать голос, который более не мог слышать.
— Что вас беспокоит, господин?
Фраза принадлежала Гарадону. Воин сменил позу, и сочленения его боевой брони исполнили лязгающую оперу трущихся друг о друга шестеренок. Не ответив, Возвышенный оставил тревогу телохранителя без внимания, а его мысли продолжали кружить внутри. Его смертная оболочка — этот раздувшийся символ демонической мощи — целиком и полностью принадлежала ему. Существо прогрызло себе дорогу в теле легионера, сделав его пустым внутри, и растворилось в генетическом коде, совершив коварнейшую и прекрасную узурпацию. Тела, некогда принадлежавшего капитану Вандреду Анрати из Восьмого Легиона, больше не существовало. Теперь в этой оболочке царствовал Возвышенный, гордый совершенным похищением и деформацией, осуществленной для удобства нового хозяина.
Однако разум и память были навечно запятнаны привкусом другой души. Рыскать в мыслях оболочки значило издалека наблюдать за воспоминаниями иного существа и ворошить их в поисках смысла и знания. При каждом таком вторжении усики разума Возвышенного сталкивались с яростной и беспомощной личностью, которая, словно эмбрион, свернулась внутри мыслей. Тень Вандреда туго сжималась в его собственном мозгу, навеки лишившись связи с кровью, костями и плотью, которыми он когда-то повелевал.
А теперь… тишина. Тишина уже многие дни, недели.
Исчез граничивший с безумием смех. Не было мучительных воплей, которые сулили возмездие всякий раз, когда Возвышенный просеивал собранные душой знания и инстинкты.
Раздвинув челюсти, существо вздохнуло и снова запустило усики мыслей в свое сознание. Вытягиваясь в поисках, они беспорядочно, словно при обыске, разбрасывали воспоминания и эмоции.
Жизнь на планете вечной ночи.
Звезды на небе, настолько яркие, что в безоблачные вечера глазам больно смотреть на них.
Гордость при виде того, как на орбите пылает вражеский корабль, как он трясется и падает вниз, чтобы разбиться о поверхность мира внизу.
Благоговение, любовь, опустошающий натиск эмоций при виде отца-примарха, который не испытывал гордости ни от каких достижений сыновей.
Тот же бледный труп отца, сломленного ложью, которой он кормил себя. Он придумывает предательства, чтобы удовлетворить пожирающее его безумие.
Все это были фрагменты того, что оставил после себя бывший хозяин оболочки: осколки памяти, рассыпанные по всей душе в беспорядке и забытые.
Возвышенный просеивал их, выискивая что-либо еще живое. Но… ничего. В недрах этого мозга больше ничего не существовало. Вандреда, точнее, его остатков, более не было. Возвещало ли это новую фазу эволюции Возвышенного? Неужели он, наконец, освободился от прилипчивой и тошнотворной души смертного, которая так много десятилетий сопротивлялась уничтожению?
Быть может, быть может.
Существо снова вздохнуло, слизнув из пасти кислотную слюну. Издав ворчание, оно подозвало Малека и…
Вандред. 
Это было не столько имя, сколько нажим со стороны личности, внезапная агрессивная вспышка воспоминаний и эмоций, которые забурлили в мозгу Возвышенного. Существо рассмеялось слабости нападения, испытывая веселье от того обстоятельства, что спустя столько времени тень души Вандреда все еще оказалась способна атаковать доминирующее сознание подобным образом. В конечном итоге, тишина была не признаком уничтожения духа. Вандред затаился, зарывшись глубже в недра их общей извращенной души, и накапливал силы для этой тщетной попытки переворота.
Спи, кусочек плоти , усмехнулся Возвышенный. Возвращайся назад .
Крики медленно стихали, пока не исчезли полностью, став слабым фоновым жужжанием на самом краю нечеловеческого восприятия Возвышенного.
Что ж. Это было забавное развлечение. Существо вновь открыло глаза и набрало воздуха, чтобы произнести приказ Малеку.
Во внешнем мире его ожидала буря света и звука: вой сирен, спешащие члены экипажа, крики людей. Чувств Возвышенного коснулся смех изнутри — тень Вандреда ликовала по поводу своей жалкой победы, сумев отвлечь демона на несколько мгновений.
Возвышенный поднялся с трона. Его нечеловеческий разум уже получил ответы из бомбардировки входящих сенсорных данных. Сирены означали близость малой угрозы. Корабль все еще был пришвартован. Консоль ауспика издавала звон срочного уведомления. Тройной импульс означал приближение либо трех кораблей, либо же нескольких меньшего размера, двигающихся тесным строем. Принимая во внимание их местоположение, это могли быть никчемные перевозчики на службе у Адептус Механикус, патруль Имперского Флота, сильно сбившийся с курса из-за ветров варпа, или же, в худшем случае, авангард флота, состоящего в регулярной армии ордена Астартес, который поклялся защищать эту область космоса. 
— Отсоединить от станции все стыковочные звенья.
— Выполняем, повелитель, — человек из обслуги мостика — Дэллоу? Дэтоу?  Подобные несущественные мелочи с трудом держались у Возвышенного в голове — склонился над консолью. С его некогда относившейся к Имперскому Флоту формы были убраны все знаки различия. Человек уже несколько дней не брился, и его подбородок украшала седеющая щетина.
Дэллон , раздался в сознании существа призрачный голос Вандреда.
— Все системы на полную мощность. Немедленно разверни нас.
— Есть, повелитель.
Существо раскинуло свои чувства, позволив слуху и зрению соединиться со сканерами ауспиков дальнего действия «Завета». Вон они, пылают в пустоте, теплые угли реакторов вражеских двигателей. Возвышенный углубился в ощущение, обволакивая приближающиеся объекты своим незрячим зрением — так слепой считает зажатые в руке камни.
Три. Три корабля меньшего размера. Патрульные фрегаты .
Возвышенный открыл глаза.
— Доложить состояние. 
— Все системы готовы, — Дэллон продолжал трудиться над консолью, а от пульта сканеров раздался голос ауспик-мастера.
— Обнаружено три корабля, повелитель. Фрегаты типа «Нова». 
На экране оккулуса появилось изображение трех кораблей Адептус Астартес, которые стремительно приближались, рассекая ночь. Несмотря на их скорость, им понадобилось бы более двадцати минут, чтобы войти в зону досягаемости орудий. Более, чем достаточно, чтобы отстыковаться и сбежать.
Тип «Нова». Убийцы кораблей.  Вместо абордажной команды имперских космодесантников на борту было установлено вооружение для поединков в пустоте.
Все лица повернулись к Возвышенному — все, кроме прикованных к системам корабля сервиторов, которые бормотали, пускали слюни и рассчитывали, не видя ничего помимо своих программ. Во взглядах смертного экипажа было видно ожидание дальнейших распоряжений.
Существо знало, чего они ждали. С внезапной отчетливостью оно осознало, что каждый из находившихся в овальном помещении людей ожидал, что Возвышенный снова прикажет отступать. Бегство было наиболее разумным — «Завет» все еще был лишь тенью былой мощи и двигался медленно из-за ран, полученных во время бойни на Крите.
Возвышенный облизнул пасть черным языком. Три фрегата. На оптимальной мощности «Завет» пройдет сквозь них, словно копье, и разнесет на куски с пренебрежительной легкостью. Возможно, если на то будет воля судьбы, «Завет» еще сможет…
Нет.
«Завет» все еще был почти полностью разрушен. В системах подачи боеприпасов было пусто, плазменные двигатели страдали от нехватки питания. Они воспользовались «Воплем» не из капризного желания повеселиться — Возвышенный отдал Делтриану приказ доработать его, исходя из необходимости, равно как и отправил человека-раба пророка служить на станцию, чтобы совершить предательство изнутри. Нападение на Ганг общепринятыми методами никогда не рассматривалось в качестве разумного варианта. Как и попытка пережить этот бой, пусть добыча и столь незначительна.
Но на какое-то мгновение искушение было мучительно сильно. Смогут ли они победить? Возвышенный позволил своему сознанию рассеяться по железным костям корабля. Собранная на Ганге добыча по большей части все еще находилась в трюмах, ее еще не переработали в пригодные для использования компоненты. А от сырья, пусть хоть от всего сырья в галактике, им не было никакого толку. 
Значит, время обнажить клинки и показать клыки скоро наступит. Но сейчас нужно было руководствоваться здравым смыслом, а не яростью. Возвышенный стиснул зубы, заставляя себя говорить спокойно. 
— Встать на траверзе Ганга. Всем батареям правого борта вести огонь по готовности. Если мы не можем завершить разграбление добычи, значит, она не достанется никому.
Корабль задрожал, начав выполнять приказ. Возвышенный повернул рогатую голову к слуге мостика.
— Дэллон. Приготовиться к переходу в варп. Как только Ганг разлетится на куски, мы стартуем. 
Опять. 
— Как прикажете, повелитель.
— Соедините с навигатором, — прорычал Возвышенный. — Давайте покончим с этим.

Она неслась в темноте, руководствуясь памятью и тусклым освещением светильника. Шаги со звоном разносились по металлическим коридорам, создавая такое эхо, что казалось, будто бежит целая толпа людей. Она слышала, как позади пытается не отставать ее слуга.
— Хозяйка, — снова позвал он. Хныканье становилось все тише по мере того, как она отрывалась от него.
Она не сбавляла скорости. Палуба гудела от ударов ног. Энергия. Жизнь. После многих дней мертвого стояния в доке «Завет» снова двигался.
— Возвращайся в свою комнату, — в протяжном голосе Возвышенного слышалось неприкрытое раздражение. Но даже если бы существо могло ее запугать, этого бы не потребовалось делать. Она сама хотела. Мучительно стремилась снова отправиться в плавание, и это желание заставляло ее двигаться гораздо в большей степени, чем верность долгу.
Однако, даже повиновавшись, она возразила.
— Я думала, что Странствующие Десантники не должны тут появляться еще несколько месяцев.
Перед тем, как разорвать связь, Возвышенный неодобрительно заворчал.
— У судьбы явно есть чувство юмора.
Октавия продолжала бежать. 
Ее покои располагались далеко от Черного Рынка. Спустя почти десять минут бега вниз по лестницам, по палубам и перепрыгивания небольших пролетов она, наконец, добралась до комнаты и разогнала слуг.
— Хозяйка, хозяйка, хозяйка, — приветствовали они ее надоедливым хором. Пошатываясь и задыхаясь, она прошла мимо них и рухнула на контактное кресло. Среагировав на присутствие, перед ней ожила целая стена мониторов. Установленные на корпусе корабля пиктеры и видеокамеры одновременно раскрыли диафрагмы, уставившись в пустоту под сотней разных углов. Восстановив дыхание, она увидела космос, космос и ничего, кроме космоса — точно такого же, как и в минувшие дни, пока они сидели в доке посреди пустоты, наполовину лишившись подвижности из-за повреждений. Но теперь звезды двигались. Она улыбнулась, увидев, как они начинают свой медленный танец. 
На дюжине экранов звезды двигались влево. На дюжине других они уплывали вправо, скатывались вниз или поднимались кверху. Она откинулась на своем троне из черного железа и сделала вдох. «Завет» менял курс. В поле зрения вплыл Ганг, уродливый черно-серый дворец. Она ощутила, как корабль содрогнулся, а его орудия издали вопль. Неожиданно для самой себя, она снова улыбнулась. Трон, при желании этот корабль мог быть величественным. 
Со всех сторон приблизились слуги, сжимавшие забинтованными ладонями и грязными пальцами соединительные кабели и ограничительные ремни. 
— Проваливайте, — велела она им и сдернула повязку. От этого они бросились врассыпную.
Я здесь , безмолвно произнесла она. Я вернулась .
Внутри ее разума начала разворачиваться сущность, бывшая до того крохотным плотным ядром тревоги. Она разрасталась, заволакивая мысли пеленой противоречащих друг другу эмоций. Приходилось бороться, чтобы отделять себя от порывов захватчика. 
Ты , прошептала сущность. К узнаванию примешивалось отвращение, но оно было слабым и далеким.
Сердце гудело, словно барабан. Это не страх, сказала она сама себе. Предвкушение. Предвкушение, волнение и… ладно, страх. Однако из интерфейса ей требовался лишь трон. Октавия отказалась от грубой имплантации кабелей пси-подпитки, не говоря уж об ограничителях. Все это было подспорьем для наиболее ленивых навигаторов. Пусть ее род и немногого стоил, однако она чувствовала  этот корабль достаточно хорошо, чтобы отвергнуть помощь интерфейса.
Не я. Мы . Ее внутренний голос дрожал от свирепого веселья.
Холодный. Усталый. Медленный.  Голос низко грохотал, словно тектоническое сотрясение. Я пробудился. Но я замерз в пустоте. Я хочу пить и есть . 
Она не знала, что сказать. Странно было слышать, как корабль обращается к ней столь терпимо, пусть даже его спокойствие и было вызвано истощением.
Он ощутил ее удивление через резонанс трона.
Скоро мое сердце запылает. Скоро мы нырнем в пространство и не-пространство. Скоро ты будешь кричать и проливать соленую воду. Я помню, навигатор. Помню твой страх перед бескрайней тьмой вдали от Светоча Боли. 
Она не купилась на примитивное подначивание. Заключенный в сердце корабля дух машины был злобной и измученной тварью и в лучшем — наименее приятном — случае все еще ненавидел ее. Гораздо чаще приходилось буквально устраивать штурм, чтобы хотя бы просто мысленно слиться с кораблем. 
Без меня ты слеп , произнесла она. Когда тебе надоест эта война между нами? 
А без меня ты неспособна двигаться , парировал тот. Когда тебе надоест думать, что ты главенствуешь в нашем союзе? 
Она… она никогда не думала об этом под таким углом. Видимо, ее нерешительность передалась по каналу, поскольку черное сердце корабля забилось чаще, и по костям «Завета» прошло еще одно сотрясение. На нескольких экранах замерцали руны, все из нострамского языка. Ее знаний хватало, чтобы распознать обновленные данные об увеличении мощности плазменного генератора. Септим научил ее нострамскому алфавиту и пиктографическим сигналам, касавшимся функций корабля. Он назвал это «основами», словно она была на редкость глупым ребенком.
Возможно, совпадение? Это просто двигатели накапливают энергию, а не ее мысли вызывают дрожь по всему кораблю.
Я согреваюсь , сказал «Завет». Скоро мы будем охотиться. 
Нет. Мы бежим . 
В ее разуме раздался вздох. По крайней мере, именно так человеческое сознание восприняло скользнувший перед глазами мертвый импульс нечеловеческого раздражения.
Все еще чувствуя себя неуютно от обвинений корабля, она сдерживала мысли внутри своего черепа, храня их вне досягаемости духа машины. Она наблюдала в тишине, как пылает Ганг, и ожидала приказа направить корабль внутрь раны в реальности. 

Варп-двигатели ожили с ревом дракона, который раскатился одновременно в обеих реальностях .
— Куда? — вслух спросила Октавия слабым шепотом.
— Курс на Мальстрем, — раздался из вокса гортанный ответ Возвышенного. — Мы более не можем оставаться в имперском пространстве.
— Я не знаю, как туда добраться.
О нет, она знала. Как она могла не ощутить этого — вздымающейся мигрени, от которой при каждом ударе сердца болела голова? Разве она не чувствовала его, словно слепая женщина, которая ощущает на лице солнечные лучи?
Ей и вправду был неизвестен путь через варп. Она никогда не двигалась через бурю к самому сердцу урагана. Однако она могла почувствовать его и знала, что этого достаточно.
Мальстрем. «Завет» уловил ее страдания и откликнулся. На навигатора хлынули волны тошнотворных знаний — она ощутила примитивные воспоминания корабля через связь между ними. Кожу закололо, и Октавия почувствовала потребность сплюнуть. Теперь ей принадлежала мутная память корабля, образы бурлящих в пустоте злобных духов и бьющихся о корпус гнилостных волн порчи. Целые миры, целые солнца тонут в Море Душ.
— Я никогда не была в варп-разломе, — выдавила она. Но если Возвышенный и ответил, то она так и не услышала этого.
Зато я был,  прошипел «Завет»
Как и всякому навигатору, ей были известны истории. Углубляться в варп-разлом — все равно, что плыть в кислоте. С каждым проведенным в его волнах мгновением душа странника обдирается все сильнее.
Легенды и полуправда , насмехался над ней корабль. Это варп и пустота. Тише, чем буря, громче, чем космос.  А затем: соберись, навигатор . 
Октавия закрыла человеческие глаза и раскрыла истинный. Словно прилив, к ней хлынуло безумие, принявшее вид миллиона оттенков черного. Посреди хаоса сиял вечно горящий во тьме луч резкого света, который выжигал вопящие души и бесформенное зло, трепещущее на его границах. Маяк в черноте, Золотой Путь, Свет Императора.
Астрономикон , выдохнула она с инстинктивным благоговением и направила корабль в ту сторону. Успокоение, руководство, благословенный свет. Безопасность.
«Завет» взбунтовался, его корпус напрягся, мешая ей, треща и трескаясь от усилий. 
Нет. Прочь от Светоча Боли. В волны ночи. 
Навигатор откинулась на троне, слизнув пот с верхней губы. Ей овладевало ощущение, которое напомнило ей, как она стояла в обсерватории на вершине дома-шпиля ее отца и чувствовала невероятное желание прыгнуть с балкона высочайшей башни. В детстве она часто переживала подобное, это покалывающее чувство от смелости и сомнения, которые боролись внутри, пока она не наклонялась чуть дальше, чем нужно. Живот сводило, и она приходила в себя. Она не могла спрыгнуть. Ей этого не хотелось — не на самом деле. 
Корабль закачался и взревел в ее сознании. Об его корпус бились адские волны. До ее ушей донесся нежеланный звук, который можно было игнорировать — несколькими палубами выше вопили члены людского экипажа.
Ты уничтожишь всех нас , прошипел в ее мозгу корабль. Слишком слаба, слишком слаба. 
У Октавии было слабое подозрение, что ее стошнило. Пахло именно так. По корпусу со звуком визжащих шин скребли когти, а удары волн варпа стали глухим биением сердца матери, всепоглощающе громким для все еще дремлющего в утробе ребенка. 
Она повернула голову, наблюдая, как Астрономикон темнеет и уменьшается. Он поднимался за пределы зрения? Или это корабль падал в…
Она резко напряглась, кровь заледенела, а мышцы сжались, став плотнее стали. Они свободно падали в варпе. По всем палубам раздавался несшийся из вокса отчаянный и злобный вопль Возвышенного.
Трон , выдохнула она, искренне богохульствуя и едва сознавая, что губы тем временем ведут переговоры по воксу с рулевыми на расположенной выше командной палубе. Она говорила автоматически, словно дышала. Значение имела лишь происходившая в ее сознании битва.
Трон, дерьмо и… 
Корабль выровнялся. Неизящно — она практически полностью сбилась с курса, и стабилизация корабля была далека от аккуратности — однако корабль с облегчением и в то же время с остервенением ворвался в более спокойный поток. По корпусу «Завета» прошло последнее ужасающее содрогание, сотрясшее его до основания, и Октавия уставилась на тот путь, по которому хотела двигаться. 
Она чувствовала, как успокаивается первобытный дух машины. Корабль слушался ее курса, двигаясь точно и прямо, словно меч. Хоть он и ненавидел ее, но летел гораздо лучше, чем та толстая баржа, на которой она страдала под командованием Картана Сина. «Звездная дева» еле барахталась, а «Завет крови» мчался. Непогрешимое изящество и воплощенный гнев. Никто в ее роду за все тридцать шесть его поколений не управлял подобным кораблем.
Ты прекрасен , невольно обратилась она к нему.
А ты слаба .
Октавия взглянула на окружавшие корабль волны. Наверху удалялся Свет Императора, а внизу, в бесконечной взбухающей черноте, сшибались неясные очертания огромных бесформенных тварей. Руководствуясь инстинктом, будучи более слепой, чем когда бы то ни было, она повела их к далекому оку бури.  

Часть II
ЗЕНИЦА АДА

VIII
НОЧЬ В ГОРОДЕ

Он знал, что был одним из тех детей — «малоспособных ».
Так его учителя называли учеников, сидевших отдельно от других, и он понимал, что там ему и место. Четверо в его классе были «малоспособными» — интересно, что даже про себя он произнес это слово с той особой интонацией, которую использовали в речи взрослые, когда говорили о таких детях; эти четверо сидели у окна и зачастую вообще не слушали учительницу, однако никакого наказания за это им не полагалось.
Став четвертым — и последним — в этой группе, мальчик сидел глядя в окно, как и остальные трое. По темной улице проезжали машины, щадяще приглушив свет фар. Облачное небо заслонили башни, на каждом шпиле светились огромные надписи, рекламировавшие всякие штуки, без которых не могут жить взрослые.
Мальчик повернулся к учительнице. Некоторое время он слушал, как она рассказывает о языке, о новых словах, которые другие ученики — способные — теперь будут знать. Мальчик не понимал. Как могут какие-то слова быть новыми? Они все уже не раз попадались ему в книгах, что были у его матери.
Учительница заметила его взгляд и запнулась. Обычно она не обращала на мальчика внимания, с давно выработавшейся привычкой забывая о том, что он находится в классе. Отводить взгляд он не стал. Может, она попробует и его научить новым словам?
Да, она попробовала. Она указала на мерцающий экран и спросила, знает ли он, что значит написанное там слово.
Мальчик не ответил. Мальчик вообще редко отвечал на вопросы учителей. Он подозревал, что именно поэтому взрослые считали его «малоспособным».
Прозвенел короткий звонок, уроки на сегодня закончились, и все ученики встали со своих мест. Большинство складывали тетради, «малоспособные» же складывали обрывки бумаги с незатейливыми каракулями. Мальчику собирать было нечего, так как почти весь вечер он просто смотрел в окно.
Путь домой занимал больше часа, а в тот день из-за дождя получилось еще дольше. На дорогах скопились пробки, машины застряли намертво, и мальчик слушал, как переругиваются водители. Где-то совсем рядом, в паре домов от улицы, по которой он шел, раздался треск стрельбы — две банды устроили разборки. Интересно, что за банды и какими потерями все обернулось?
Чуть позже мальчика нагнал его друг; обычное дело, но мальчик надеялся, что этим вечером ему удастся побыть одному. Он улыбнулся, скрывая досаду. Друг улыбнулся в ответ. 
На самом деле друг другом не был. Они дружили только потому, что дружили — по-настоящему — их матери, да и жили они в соседних квартирах.
— Учительница тебя сегодня вызывала, — сказал его друг, как будто мальчик и сам этого не заметил.
— Вызывала.
— А почему ты не ответил? Не знал что сказать?
В этом-то и была проблема. Мальчик никогда не знал, что нужно сказать, даже когда знал правильный ответ.
— Не понимаю, зачем нам вообще учиться, — признался он наконец.
Город вокруг жил обычной жизнью. С соседней улицы донесся визг шин. Множество голосов, кто-то кричал — обвиняя, требуя, умоляя, — другие кричали в ответ. В ближайших зданиях слышался ритмичный гул музыки.
— Чтобы набраться знаний, — ответил друг. Мать мальчика однажды сказала, что тот станет «настоящим сердцеедом», когда вырастет. С чего бы? По мнению мальчика, его друг умел только смущаться, или злиться, или злиться из-за того, что смутился.
— Я и так знаю все, о чем рассказывает учительница, — мальчик пожал плечами. — И зачем нам нужны знания? Вот этого я не понимаю.
— Нужны, потому что… нужны. — Его друг смутился, что вызвало у мальчика улыбку. — А ты если и решишь открыть рот, то только чтобы задать какой-нибудь кретинский вопрос.
Ну и ладно. В таких вещах его друг ничего не понимал.
Когда они были на полпути домой, мальчик внезапно остановился. Они шли через переплетение переулков, которые взрослые окрестили Лабиринтом, и сейчас мальчик вглядывался в одну из узких боковых улиц. Он не прятался и не высовывался; он просто смотрел.
— Что там? — спросил его друг.
Мальчик не ответил.
— О, — добавил товарищ секундой позже. — Пойдем, а то они нас заметят.
Мальчик не двинулся с места. Узкая улица была завалена мусором, и на одной из куч обнималась пара. Точнее, мужчина обнимал женщину, а та безвольно лежала на грязной земле, одежда где разрезана, где просто разорвана. Голова женщины была повернута в сторону детей, и пока мужчина ерзал на ней, она не отводила от мальчиков черных глаз.
— Пойдем же… — прошептал его друг, оттаскивая его прочь. 
Какое-то время мальчик ничего не говорил, но его товарищ старался за двоих:
— Ты так пялился, что нас запросто могли пристрелить. Мать хорошим манерам не учила? Нельзя вот так открыто смотреть.
— Она плакала, — сказал мальчик.
— Откуда ты знаешь? Просто показалось.
Мальчик посмотрел на товарища.
— Она плакала, Ксарл.
После этого его друг заткнулся. Они молча прошли сквозь Лабиринт и даже не попрощались, когда добрались до шпиля, в котором жили.
В тот вечер мать мальчика рано вернулась домой. По запаху он понял, что она варит лапшу; из-за пластековой раздвижной двери, отделявшей кухню от единственной комнаты, доносилось негромкое пение.
Когда она вернулась в комнату, то опустила рукава до запястий, так что ткань прикрыла татуировки на предплечьях. Она всегда старалась их вот так спрятать, и мальчик никогда ни слова не говорил по этому поводу. Специальные символы, нанесенные на ее кожу, указывали, кто владел этой женщиной. Это мальчик знал, но подозревал, что у татуировок есть и другое значение.
— Сегодня со мной связались из твоей школы, — мать кивнула в сторону настенного экрана. Сейчас на нем были только зернистые помехи, но мальчик без труда представил, как на нем появилось лицо учительницы.
— Это из-за того, что я малоспособный?
— С чего ты взял?
— Потому что ничего плохого я не сделал. Я никогда не делаю ничего плохого. Значит, потому что малоспособный.
Мать присела на краешек кровати и сложила руки на коленях. Она недавно вымыла голову, и мокрые волосы казались темными. Вообще-то она была блондинкой — редкий случай среди обитателей этого города.
— Скажешь, в чем дело? 
Мальчик сел рядом, и она с радостью обвила его руками.
— Я не понимаю, для чего мне школа, — ответил он. — Мы должны учиться, но я не понимаю зачем.
— Чтобы стать лучше, — сказала она. — Тогда ты сможешь жить на Окраине и работать где-то… где будет не так плохо, как здесь.
К концу фразы голос матери стал совсем тихим; она почесывала татуировку на предплечье, не отдавая себе отчета в том, что делает.
— Этому не бывать, — возразил мальчик и улыбнулся, чтобы ее подбодрить. В ответ она обняла его, прижала к себе, как делала всякий вечер, когда хозяин избивал ее. В такие вечера кровь с ее лица капала ему на волосы; в этот вечер капали лишь слезы.
— Почему нет?
— Я пойду в банду, как мой отец. И Ксарл пойдет — тоже как его отец. И нас обоих убьют на улице, как убивают всех. — Мальчик казался скорее задумчивым, чем печальным. Такие слова разбивали сердце его матери, но в нем самом не вызывали особых эмоций. — На Окраине же не лучше? Ну, не сильно  лучше?
Теперь она и вправду плакала — так же, как плакала та женщина в переулке. В глазах та же пустота, та же мертвая безнадежность.
— Нет, — призналась она шепотом. — Что там, что здесь — одинаково.
— Тогда зачем мне ходить в школу? Зачем ты тратишь деньги и покупаешь мне все эти книги?
Она задумалась, прежде чем ответить. Мальчик слышал, как она с трудом сглотнула, чувствовал, как она дрожит.
— Мама?
— Ты можешь сделать еще кое-то. — Теперь она укачивала его так, как делала, когда сын был маленьким. — Если ты покажешь, что не такой, как другие дети, что ты лучше, умнее и понятливее их, то сможешь навсегда выбраться с этой планеты.
Мальчик посмотрел на нее, думая, что ослышался. А если и нет, он не был уверен, что ему нравится такое предложение.
— Выбраться с планеты? Совсем? Но кто будет… — Он чуть не сказал «…заботиться о тебе», но от этого мать бы только снова расплакалась. — Кто будет с тобой рядом?
— Не надо обо мне волноваться, все со мной будет хорошо. Но прошу тебя, пожалуйста, отвечай, когда учитель тебя спрашивает. Ты должен показать, насколько ты умный. Это важно.
— Но куда я потом отправлюсь? И чем буду заниматься?
— Куда захочешь, и делать сможешь все, что захочешь. — Теперь она улыбнулась. — Герои могут делать все что хотят.
— Герои? — Сама идея заставила его рассмеяться. Для матери его смех был лучшим лекарством от грусти — он уже достаточно вырос, чтобы заметить это, но пока еще не понимал, почему столь простые вещи, как смех детей, так действуют на родителей.
— Да. Если ты пройдешь испытания, тебя возьмут в легион. Ты станешь героем, рыцарем, что странствует среди звезд.
Мальчик долго и пристально смотрел на нее.
— Мама, а сколько тебе лет?
— Двадцать шесть.
— Ты слишком стара для испытаний?
Она поцеловала его в лоб, прежде чем ответить. Потом внезапно снова улыбнулась, и напряжение, повисшее в маленькой комнате, рассеялось.
— Мне нельзя проходить испытания, потому что я женщина. И если ты станешь таким же, как твой отец, то тоже не сможешь их пройти.
— Но легион все время набирает мальчиков из разных банд.
— Так было не всегда. — Она отодвинула его от себя, встала и вернулась на кухню, где принялась помешивать лапшу в кастрюле. — Помни вот что: из банд берут только некоторых  мальчиков. Но легион всегда ищет самых лучших, самых способных. И ты будешь таким, обещаешь?
— Обещаю, мам.
— Больше не будешь отмалчиваться в школе?
— Да, мам.
— Хорошо. Как дела у твоего друга?
— Он не настоящий друг, ты же знаешь. Он всегда злится. И хочет в банду, когда вырастет.
На это мать опять улыбнулась, но на этот раз улыбка вышла грустной, словно скрывала невысказанную ложь.
— Все попадают в банду, мой маленький ученый. Такова жизнь. У каждого есть дом, банда, работа. Но помни: есть разница, когда делаешь что-то, потому что должен, и когда тебе это дело по-настоящему нравится.
Надев на руки тонкие рукавицы, чтобы не обжечься, она поставила на небольшой стол горячие жестяные миски с их обедом; потом отбросила рукавицы на кровать и улыбнулась, глядя, как он ест.
Он посмотрел на нее: лицо матери замерцало, словно сбилась картинка. Улыбка превратилась в кривой оскал, глаза стали уже, уголки их приподнялись вверх, и в их новом разрезе появилась нечеловеческая утонченность. Мокрые волосы встали дыбом, словно наэлектризованные, и свились в высокий султан, изменив цвет на багряно-красный.
А потом она закричала на него — пронзительный вопль, от которого лопнули стекла в окнах, и осколки дождем посыпались на улицу далеко внизу. Кричащая дева протянула руку к изогнутому клинку, что лежал на кровати, и…

Он открыл глаза и увидел лишь уютную темноту собственной комнаты для медитаций.
Но успокаивающая тишина не продлилась и секунды. Ведьма-ксенос последовала за ним из сна и проникла в реальность. Она позвала его по имени, и черная тишина раскололась от звука женского голоса, а затхлый корабельный воздух пропитался ее запахом.
Рука воина метнулась к ее шее, огромный кулак сдавил бледное горло. Встав, он потянул ее за собой, отрывая от пола. Она болтала ногами, силясь пнуть противника, а губы беззвучно шевелились, но без притока воздуха с них не могло сорваться ни звука.
Талос отпустил ее. Женщина рухнула на палубу с метровой высоты и, не устояв на ватных ногах, упала на четвереньки.
— Октавия.
Она кашляла, сплевывала и старалась отдышаться.
— А ты думал кто?
У открытой двери стоял один из свиты навигатора — горбатое, трясущееся существо с видавшим виды обрезом в дрожащих забинтованных руках. 
— Нужно ли напоминать, — проговорил Повелитель Ночи, — что правилами «Завета» запрещено наводить оружие на одного из воинов легиона?
— Ты навредил хозяйке. — Глаза слуги были зашиты, но он все равно изобразил пристальный взгляд и не опустил обрез, несмотря на страх. — Ты сделал ей больно.
Талос опустился на колени и протянул Октавии руку, предлагая помощь. Она ухватилась за него, хотя и после секундного колебания.
— Вижу, ты завоевала преданность своих слуг. У Этригия так и не получилось.
Октавия ощупала горло: все еще больно.
— Все нормально, Пес. Все хорошо, не волнуйся.
Слуга опустил обрез, пряча его в складках рваного, грязного плаща. Навигатор дунула на выбившуюся прядь волос, упавшую на лицо.
— И чем я заслужила такое гостеприимство? Ты сказал, что если дверь не заперта, то можно войти.
— Ничем не заслужила. — Талос вернулся к металлической платформе, своему месту отдыха. — Прости. Я кое-что увидел во сне, и это сбило меня с толку.
— А я ведь стучала, — не сдавалась Октавия.
— Не сомневаюсь. — На краткое мгновение он прижал ладони к глазам, чтобы избавиться от образа ксеноведьмы. Боль осталась и была явно хуже, чем за все прошлые годы. Биение сердца глухими ударами отдавалось в виске, а оттуда боль оплетала своей паутиной всю голову. Раны, полученные какой-то месяц назад, только усугубляли дело: теперь ему было больно даже видеть сны.
Медленно подняв голову, он посмотрел на навигатора:
— Ты вышла из своих покоев, да и корабль — к счастью — перестал так страшно содрогаться. Но мы никак не могли так быстро достигнуть цели.
Было ясно, что эту тему Октавии обсуждать точно не хочется.
— Нет, — коротко ответила она.
— Понятно. — Значит, ей опять нужен отдых. Возвышенный будет совсем не в восторге.
Какое-то время все трое молчали; Октавия подняла переносную лампу, направляя свет на стены личной комнаты воина. Всю поверхность их покрывали нострамские письмена: кое-как нарисованные руны складывались в беспорядочную вязь, в некоторых местах новые записи наслаивались на старые. Вот они, мысли пророка — выплеснуты на металл стен, высказаны потоком слов на мертвом языке. Кое-где и на его доспехе были выцарапаны такие же рунические надписи-предсказания.
Казалось, что Талоса этот осмотр нисколько не беспокоит.
— Ты плохо выглядишь, — сообщил он навигатору.
— Большое спасибо. — Она и сама прекрасно знала, какой у нее болезненный вид. Кожа бледная и вялая, спина ноет, в воспаленных глазах такая резь, что больно моргать. — Знаешь ли, вести корабль сквозь психический ад — нелегкое дело.
— Я не хотел тебя обидеть. — Он скорее проявлял внимание, чем извинялся. — Думаю, вежливость теряется в первую очередь. Умение вести светские беседы. Выходя за пределы человеческого, мы утрачиваем эти навыки прежде всего.
На это Октавия хмыкнула, но отвлекаться на посторонние темы не собиралась:
— Про что был твой кошмар?
Талос улыбнулся ей обычной кривой улыбкой, которая, правда, чаще всего скрывалась под шлемом.
— Эльдар. В последнее время я вижу только эльдар.
— Это было пророчество? — Она снова стянула волосы в хвост и проверила, не съехала ли бандана на лбу.
— Я уже не знаю. Не всегда можно явно различить, где заканчивается кошмар и начинается пророчество. В этот раз все началось с одного воспоминания, но к концу оно исказилось, стало неправильным. И не сон, и не видение.
— Пора бы тебе уже разбираться в таких вещах, — заметила Октавия, избегая при этом смотреть ему в глаза.
Он не ответил, так как понимал, откуда в ней эта язвительность. Навигатор была напугана, до сих пор не оправилась от встречи, которую он ей устроил после резкого пробуждения, и при этом изо всех сил старалась не показывать страх, пряча его за надменным раздражением. Он не понимал, почему люди столь мелочны в своих эмоциях, но он мог распознать их внешние проявления и, соответственно, нейтрализовать их влияние.
Его благожелательное молчание добавило Октавии мужества:
— Извини.
Теперь она посмотрела на него. У нее, как и у многих терран, были карие глаза, у него — черные, без радужки, как и у всех сынов Нострамо. Долго выдержать этот взгляд Октавия не могла; у нее мурашки шли по коже, если она слишком пристально всматривалась в лица Повелителей Ночи, наделенные крупными, полубожественными чертами. За прошедший месяц раны на лице Талоса почти полностью зажили, но все равно было видно, что он в первую очередь воплощенное оружие, а лишь затем — человек. Черты тонкие, но сам череп, укрепленный искусственно, отталкивал своей монолитной, непробиваемой тяжеловесностью. От висков спускались хирургические шрамы — белые на белом, почти невидимые на бледной коже. По меркам обычного человека его лицо считалось бы красивым, но такие черты у огромного воина казались оскорбительной аномалией. Сложись все иначе, в его взгляде были бы любознательность и доброта, но теперь вместо них было лишь мучительное выражение какой-то едкой горечи, которую невозможно скрыть.
Должно быть, это ненависть, решила Октавия. Хозяева со свирепой непримиримостью ненавидели всех и вся, включая друг друга.
Видя, как пристально она его изучает, Талос улыбнулся. Хоть какой-то признак человечности. Такой усмешкой когда-то улыбался мальчик, знавший гораздо больше, чем хотел показать. На мгновение гневное божество, покрытое шрамами, превратилось во что-то большее.
— Полагаю, у тебя был повод нанести мне визит, — сказал он, и это прозвучало скорее как утверждение, чем вопрос.
— Возможно. А что тебе снилось до того… до того как появились эльдар?
— Моя родная планета. Во времена, когда мы ее еще не уничтожили.
Он спал в доспехе, сняв только шлем. Септим с помощью Марука отремонтировал все повреждения; Октавия присутствовала на последней стадии работы и видела, как Талос одним ритуальным ударом молота еще раз разбил аквилу.
— Какой была твоя семья?
Воин вложил золотой меч в ножны и закрепил их за спиной. Рукоять с крылатой крестовиной выглядывала из-за левого плеча, готовая к бою. 
Отвечая, он смотрел в сторону:
— Отец был убийцей, как и дед, и прадед. Мать была лицензированной проституткой и состарилась раньше срока. В пятьдесят она выглядела на семьдесят. Думаю, она была чем-то больна.
— Зря я спросила, — искренне призналась навигатор.
Талос проверил магазин массивного болтера и ловко вогнал его на место с аккуратным щелчком.
— Почему ты пришла, Октавия?
— Потому что Септим однажды мне кое-то рассказал.
Он замер, а затем повернулся к ней. Навигатор едва доставала ему до груди.
— Продолжай.
— Он сказал, что когда-то давно ты убил одного из своих слуг.
— Терций. Им завладел варп. — Талос нахмурился почти обиженно. — Я все сделал быстро, и он не мучился. Это не была пустая прихоть, Октавия. Я ничего не делаю без причины.
Она покачала головой:
— Знаю, но вопрос не в этом. Что именно случилось? Говорят, что у варпа есть миллион способов отравить человеческую душу. — Напыщенность старой навигаторской пословицы вызвала у нее еле заметную улыбку. — Как это с ним произошло?
Талос закрепил двуствольный болтер на пластине набедренника.
— Терций изменился и внутренне, и внешне. Он всегда был любопытным и во время полета в варпе любил стоять на смотровой палубе, глядя в самую глубину безумия. Он так долго вглядывался в бездну, что она проникла в него самого. Вначале симптомов было мало — спазмы, носовые кровотечения. Я был тогда моложе и плохо представлял, на какие признаки нужно обращать внимание, когда речь идет о заражении. Я понял, что для него все кончено, когда он превратился в хищную тварь и отправился ползать по нижним палубам. Он охотился на людей из команды, чтобы сожрать их.
Она содрогнулась. И самые юные навигаторы знали, что тысячи и тысячи видов порчи подстерегают людей в варпе; даже в тоскливые времена на «Звездной деве» Октавия успела повидать достаточно случаев, когда экипаж, оставшись без защиты, становился жертвой этих миазмов. До таких крайностей не доходило, но все же…
— А Секонд, что случилось с ним? — спросила она.
— Не хочу говорить о втором слуге. Та история оставила очень неприятные воспоминания, и даже когда все закончилось, легче не стало. — Подняв шлем, он повертел его в руках, осматривая. — Скажи уже, что тебя беспокоит.
— Откуда ты знаешь, что меня что-то беспокоит? — прищурилась она.
— Может, потому что я все-таки не законченный дурак?
Октавия с трудом изобразила улыбку. Он может ее убить — и убьет, если захочет, без секундного раздумья. «Сейчас или никогда», — подумала она.
— Я все еще вижу Рожденную-в-пустоте.
Талос прикрыл глаза и медленно выдохнул.
— И?
— Когда я иду по коридору, то слышу ее плач за углом. Мельком вижу, как она убегает по пустым галереям. Это она, я точно знаю. А вот Пес ее не видит.
Явно чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом Повелителя Ночи, слуга робко пожал плечами. Талос повернулся к Октавии.
— Итак? — Она склонила голову. — Я заражена?
Ответ сопровождался вздохом стоического терпения:
— От тебя одни неприятности.
Чувство собственного достоинства, почти забытое, всколыхнулось от этих слов, и Октавия выпрямилась, расправив плечи.
— Могу то же сказать о тебе. С тех пор как ты взял меня в плен, жизнь была скупа на милости. Да, и ты на меня охотился , помнишь? Поймал и затащил на корабль, схватив лапой за горло, словно я какая-то лакомая дичь.
Талос рассмеялся. Как обычно, это был едва слышный смешок, мягкий выдох, дополнивший кривое подобие улыбки.
— Мне никогда не надоест слушать твои терранские колкости. — Воин помедлил, а затем добавил: — Октавия, будь осторожнее. Ты думаешь, что слабость в тебе, но это не так. Корабль провел в варпе целую вечность. Заражена не ты, заражен сам «Завет». Скверна проникла в его корпус, мы все вдыхаем ее вместе с корабельным воздухом. Мы еретики, и такова наша участь.
— Это… слабое утешение.
На мгновение его взгляд стал до боли человеческим. Бровь приподнята, губы скептически изогнулись: «А чего ты хотела?»
— «Завет» меня ненавидит, — сказала Октавия. — Я уверена. Каждый раз, когда мы соприкасаемся, он содрогается в отвращении. Но он бы не стал намеренно терзать меня призраками — его дух слишком примитивен для этого.
— Безусловно, — Талос кивнул. — Но, помимо команды из плоти и крови, на «Завете» есть и другой экипаж, из воспоминаний — множества воспоминаний. На его палубах погибло больше людей, чем сейчас работает. Корабль помнит каждую смерть. Представь, сколько крови пролилось на его сталь, сколько раз его вентиляционная система впитывала последний вдох умирающего. И этот же воздух, пройдя очистку, вновь и вновь попадает в легкие живых. Мы живем внутри памяти «Завета» и поэтому все время от времени видим вещи, которые не вполне реальны.
— Ненавижу этот корабль. — Она снова начала дрожать.
— Нет, — возразил он, опять беря в руки шлем. — На самом деле не ненавидишь.
— Я и представить не могла, что все будет так. Управлять боевым кораблем Легионес Астартес — да любой навигатор молить будет о таком шансе. А как «Завет» движется, как поворачивается и скользит — словно змей в маслянистой воде, словно какое-то мифическое создание. С этим ничто не сравнится, но внутри него все такое… отравленное. — Октавия умолкла и пристально смотрела на него, чувствуя кислотный запах его дыхания.
— Нехорошо глазеть, — заметил воин.
— А тебе повезло, что не лишился глаза.
— Какая занятная игра слов. Половину моего черепа заменили сварной пластиной, и Сайрион уверяет, что вся левая часть лица у меня теперь выглядит так, словно я побывал в когтях горной пумы.
Он провел пальцами, защищенными броней, по вискам, где еще виднелись послеоперационные шрамы. Повреждения были столь серьезными, что даже его сверхчеловеческий организм с трудом с ними справлялся. На левой стороне лица шрамы, начинаясь у виска, тянулись до самого рта.
— Нет, Октавия, везение не оставляет таких следов.
— Ну, не так уж все плохо, — сказала она. Было в его поведении что-то, что ее успокоило, — возможно, дружеская непринужденность в тоне и в открытом, искреннем взгляде. — А что такое горная пума?
— Хищное животное с моей родной планеты. Когда увидишь одного из Атраментаров, обрати внимание на его наплечники. Рычащие львы, изображенные там, — это звери, которых на Нострамо называли горными пумами. Выезжать из города, чтобы поохотиться на них, считалось среди главарей банд символом престижа.
— Хозяйка, — вмешался Пес, и Октавия повернулась к нему. Урок истории прервался.
— Что?
У Пса был смущенный вид.
— Я как-то убил такую пуму.
Октавия удивленно наклонила голову, но Талос опередил ее:
— Ты из нагорников? — Его низкий голос гулко раскатился по комнате.
Пес склонил уродливую плешивую голову, на которой оставались только клочки седых волос:
— Да, господин. И я однажды убил горную пуму. Это был котенок, и я его съел.
— Вполне вероятно, — признал Талос. — Нагорники жили — точнее, выживали — в скалистых краях, вдали от городов.
— Собственно, сколько тебе лет? — Октавия все еще разглядывала Пса.
— Больше, чем вам, — заверил ее Пес и кивнул, словно такой ответ объяснял все. «Невероятное создание», — подумала она и повернулась к Талосу: — Как рука?
Воин посмотрел на скрытую под броней конечность, сжал ладонь в кулак. Благодаря доспеху разница между левой рукой и правой была совсем не заметна. Но без слоя керамита все выглядело иначе: вместо органики — крепкие кости из металла и гидравлические суставы. При каждом движении псевдомускулы и сервоприводы издавали скрип — хоть и едва слышный, но все равно непривычный. Маленькие шестеренки в запястье вибрировали, пласталевый локтевой сустав потрескивал, если его слишком быстро сгибать или разгибать, и все это до сих пор казалось Талосу немного странным и даже удивительным. Он поднял руку перед Октавией и по очереди нажал большим пальцем на подушечки остальных. Даже на мельчайшее движение доспех отзывался ворчливым гулом.
— Сайрион лишился руки на Крите, — сказал Талос. — Так у нас с ним появилось нечто общее — к сожалению.
— А как по ощущениям?
— Как моя собственная рука, — он пожал плечами, — с поправкой на «почти».
— Понятно, — она невольно улыбнулась.
— Думаю, насчет ремонта надо проконсультироваться с Делтрианом. Хочешь пойти со мной?
— Нет уж, спасибо.
— Нет, — ввернул Пес, до сих пор таившийся у порога. — Нет, сэр.
С треском включились вокс-динамики, установленные по всему кораблю, и по коридорам загремел низкий, тягучий голос Возвышенного:
— Переход в эмпиреи — через тридцать вахт. Экипажу занять свои места.
Октавия воззрилась на репродуктор, закрепленный на стене.
— Так мне вежливо намекают, что пора возвращаться к себе.
Талос кивнул.
— Иди в свои покои, навигатор. Остерегайся призраков, что бродят по кораблю, но не позволяй им запугать тебя. Сколько нам еще до цели?
— Считая от границы Мальстрима — еще день. Может, два. Но есть еще кое-что.
— Да?
— Отец Рожденной-в-пустоте. Септим просил не беспокоить тебя по этому поводу, но мне кажется, ты должен быть в курсе.
На это Талос кивнул, но ничего не сказал.
— Ее отец… Он распускает слухи — то на Черном рынке, то на жилых палубах — о том, что корабль проклят и в одну из грядущих ночей мы все по его воле погибнем. Кое-кто из старой команды прислушивается к этим словам и даже соглашается… Ты же знаешь, как они относились к девочке. Но теперь прислушиваются и новички, которых вывезли с «Ганга». Аркия винит во всем тебя. У девочки был твой медальон, но все равно она… ну, ты понимаешь.
— Умерла.
Октавия кивнула.
— Я приказал Септиму разобраться, — ответил воин. — Но все равно спасибо, что сообщила мне. Я сам решу эту проблему.
— Ты убьешь его? — В ее голосе явно слышалась неуверенность.
— Мертвые рабы бесполезны, но так же бесполезны и рабы непослушные. Если не останется иного выхода, я его убью, но у меня нет желания так поступать. Он прожил на корабле десятки лет и все-таки смог завести ребенка — вот пример того, как человек может сопротивляться порче. Я не дурак, Октавия. Экипаж идеализирует Аркию так же, как идеализировал его дочь. Мы мало что выгадаем, убив его, и только настроим против себя людей в команде. Они должны подчиняться из страха перед последствиями, а не потому, что их сломили, загнав в угол. В первом случае мы получим старательных и целеустремленных рабочих, которые хотят выжить; второй вариант даст нам призраков, которых не пугает гнев хозяев, потому что они уже готовы умереть.
Между ними повисла напряженная тишина; наконец Талос хмыкнул, показывая, что пора заканчивать разговор:
— У тебя все?
— Что ждет нас в Мальстриме? Что такое эта Зеница Ада?
Талос покачал головой.
— Сама все увидишь — если корабль не развалится в пути и все-таки долетит до тамошних доков.
— Так это действительно док.
— Это… Октавия, я воин, а не поэт и не ритор. Я не подберу нужных слов, чтобы достойно описать это место. Да, Зеница Ада — это док.
— Ты сказал «я воин» так, словно это приговор. — Октавия облизнула пересохшие губы и наконец решилась: — Кем вообще ты хотел стать? О себе я сказала правду: я всегда хотела быть навигатором на военном корабле, и судьба так или иначе исполнила это желание. Но можно спросить, что насчет тебя? 
Талос ответил на это тем же едва слышным смешком и постучал по оскверненной аквиле на нагруднике.
— Я хотел стать героем. — Через мгновение его израненное лицо скрылось под шлемом-черепом. На Октавию теперь взирали красные линзы, в которых не отражались никакие чувства. — И посмотри, что из этого вышло.  

IX  
ПУТЕШЕСТВИЕ

Посетители Черного рынка отреагировали по-разному, когда той же ночью там появился один из хозяев — воин легиона. Большинство замерли как вкопанные, гадая, где, кто и какое преступление совершил, и опасаясь, что грядет кара за их собственные прегрешения. Некоторые склонили головы в приветствии, некоторые подобострастно опустились на колени. Кое-то обратился в бегство, едва завидев во тьме алое свечение глазных линз на шлеме воина. В основном это были рабочие с машинных палуб, перемазанные в масле; они кинулись врассыпную по коридорам, выходившим из кубрика.
На их бегство никто не обратил внимания. Толпа расступилась перед воином, и он подошел к своей цели — мужчине, на лотке которого были разложены куски белой ткани и амулеты, сплетенные из женских волос. Люди, стоявшие рядом, в знак уважения приглушили свет переносных ламп.
— Аркия, — произнес воин. Вокс превратил его голос в утробный рык, вокабулятор шлема добавил скрежета. Мужчина испуганно отшатнулся и остался стоять на месте только из упрямой гордости.
— Господин?
Воин подчеркнуто медленным движением потянулся к гладию в ножнах на голени. Достал его и, не отводя взгляда от взмокшего мужчины, прорычал еще три слова:
— Возьми этот меч.
Талос бросил гладий на стол. Меч лязгнул, с краев лотка посыпались мелкие безделушки; стальной клинок, длиной в руку человека, в тусклом свете ламп поблескивал золотом.
— Возьми его. Я должен увидеться с техноадептом, а вместо этого трачу время здесь. Поэтому бери меч, смертный. Мое терпение имеет предел.
Мужчина подчинился и нерешительно взял гладий.
— Господин? — снова спросил он, и теперь его голос дрожал.
— Оружие в твоих руках было изготовлено на Марсе во времена, которые почти все нынешние обитатели Империума считают достоянием легенд. Этот клинок обезглавил множество мужчин, женщин, детей, ксеносов и диких тварей. Я сам, своими руками, вогнал его в сердце человека, который правил целым миром. 
На короткой цепи с толстыми звеньями, прикрепленной к поясу воина, висел шлем. Одним рывком легионер сдернул его с цепи и также с грохотом бросил на стол. Красный керамит исцарапан и измят, зеленые линзы треснули; шлем воззрился на Аркию мертвыми окулярами.
— Этот шлем — все, что осталось от воина, который убил твою дочь, — сказал Талос. — Я сам прикончил его в одной из стычек, что разгорелись на палубах, когда мы бежали с Крита. Когда все было кончено, я отрубил ему голову тем самым мечом, который ты сейчас едва можешь поднять.
С трудом удерживая гладий, торговец положил его на стол.
— Господин, чего вы хотите от меня?
— Говорят, что ты сеешь недовольство среди смертных в команде. Утверждаешь, что корабль проклят, и всех на его борту ждет та же судьба, что настигла твою дочь. Это так?
— Знамения…
— Нет, — Талос усмехнулся. — Не смей заикаться о «знамениях», если хочешь дожить до конца нашей беседы. Или ты скажешь правду, или замолчишь навсегда. Ты действительно пытаешься убедить других в том, что «Завет» проклят?
Дыхание Аркии облачком тумана повисло в холодном воздухе.
— Да, господин.
— Хорошо, — воин кивнул. — На это я не сержусь. Рабы имеют право на собственные чувства и мнения, пусть даже ошибочные, если при этом они не забывают о своих обязанностях. Какие твои обязанности, Аркия?
— Я… — Уже не молодой мужчина сделал шаг назад. — Я просто чернорабочий. Делаю все, что мне прикажут.
Талос сделал шаг вперед. Работающий доспех издавал гул, от которого ныли зубы.
— А тебе приказывали читать команде проповеди о вечном проклятии?
— Не убивайте меня, господин, пожалуйста.
Талос пристально посмотрел на мужчину с высоты своего роста:
— Я не убивать тебя пришел, идиот. Я пришел, чтобы кое-что тебе показать и преподать урок, который все мы должны усвоить, если хотим выжить в таких условиях и при этом сохранить рассудок. — Он указал на шлем. — Тот воин убил твою дочь. Разрубил ее надвое. Но и в этом случае она бы прожила еще несколько мгновений — мгновений столь мучительных, что ты даже не можешь себе представить. А твоя жена, ведь она тоже погибла во время того нападения? Погибла от меча Кровавого Ангела? Если они с твоей дочерью были вместе, скорее всего, их зарубил один и тот же воин.
Талос обнажил собственный меч — огромный, в рост человека. Когда-то он вырвал это оружие из рук павшего героя, тоже из Кровавых Ангелов. Серебро и золото, отполированные до блеска, крылья, украшавшие рукоять: настоящая мастерская работа, настоящий бесценный шедевр. Талос медленно и аккуратно опустил клинок на плечо мужчины, так что лезвие почти касалось шеи.
— Вероятно, это последнее, что они обе видели в этой жизни. Над ними возвышается воин без лица, меч занесен и вот-вот разрежет их, разрубит пополам.
Глаза мужчины наполнились слезами. Он моргнул, и по щекам пробежали блестящие полоски влаги.
— Господин, — только и сказал он. Всего одно слово.
Во взгляде несчастного Талос прочитал немой вопрос.
— Я пришел, чтобы успокоить твои сомнения, Аркия. Я сделал все, что мог. Разорвал ее убийцу на куски. Съел его сердце, и с его кровью присвоил себе и его память. Ты потерял дочь и имеешь право чувствовать горе. Останки этого убийцы — вот они, прямо перед тобой. Возьми меч. Разбей шлем. Отомсти, если так этого жаждешь.
— Я хочу не мести, господин, — мужчина наконец вновь обрел дар речи.
— Нет. — На лице Повелителя Ночи, скрытом под шлемом, растянулись в улыбке едва зажившие мышцы. Он соврал Октавии: на самом деле лицо превратилось в маску постоянной гнетущей боли. Он подумывал даже о том, чтобы удалить кожу с левой стороны черепа, лишить нервы чувствительности и заменить рубцовую ткань элементарной аугметикой. Непонятно, почему он никак не может на это решиться.
— Если месть для тебя не имеет смысла, — продолжил Талос, — значит, ты просто недостаточно страдал. Каждый раз, когда мы зализываем новые раны и ждем, что они излечатся, нас поддерживает единственная надежда — на отмщение. Эту истину принимают все на корабле — как смертные, так и сверхлюди. Все, кроме тебя. Только ты думаешь, что судьба обошлась с тобой суровее, чем с остальными. Только ты, прячась в тени, призываешь к раздору, забывая при этом, что в этой же тьме живут твои хозяева. Тени говорят с нами, Аркия. Помни, человечек: на этом корабле с предателей заживо сдирают кожу.
Теперь Талос говорил не только ради Аркии: он развернулся к толпе, что собралась вокруг, хотя и обращался по-прежнему к отцу, лишившемуся дочь.
— Так что признайся, почему ты бормочешь свои изменнические речи — потому что в своем эгоистичном горе думаешь, что никто, кроме тебя, не терял столь многое, или потому что и вправду веришь, что другие пойдут за тобой на восстание против легиона?
— Моя дочь…
Вихрь движения, урчание сервоприводов: секунду назад Повелитель Ночи стоял перед толпой, повернувшись спиной к Аркии, а в следующий миг плачущего мужчину уже вздернули в воздух за седеющие волосы, так что ноги болтались над палубой.
— Твоя дочь — одна из многих сотен, кто погиб в ту ночь, — прорычал легионер. — Погиб на корабле, который теперь разваливается на ходу из-за повреждений, полученных как раз тогда. Хочешь, чтобы я извинился за то, что не смог ее защитить? Или и этого будет мало? Что если мои слова, пусть даже искренние, все равно покажутся тебе такими же бесполезными, как и месть? Если я извинюсь, это вернет ей жизнь?
Талос отшвырнул мужчину от себя, и тот рухнул на стол, который опрокинулся под его весом.
— В ту ночь, когда ты лишился дочери, мы потеряли несколько десятков воинов. Воинов, которые когда-то ходили по самой Терре и смотрели, как рушатся стены Императорского дворца. Эти воины целую вечность сражались на войне, которую невозможно выиграть, и держались только во имя мести. В ту ночь потери среди смертных в команде исчислялись сотнями. В ту ночь каждый человек на этом корабле лишился кого-то или чего-то дорогого, но все они справились со своим горем ради шанса на отмщение. Но не ты. Ты просто не можешь не твердить всем и каждому, что по сравнению с твоим их горе — ничто. И именно ты нашептываешь остальным, что нужно жить в паническом страхе перед тем, что может вообще не случиться.
Талос вернул оба клинка в ножны и покачал головой:
— Я скорблю о твоей дочери, человечек, скорблю о том, что ее жизнь оборвалась, а вместе с ней — и все, что она значила для нас в этом злосчастном прибежище, которое мы не можем покинуть. Мне жаль, что в качестве утешения я мог дать ей лишь возмездие. Но давай окончательно проясним одну вещь, смертный. Ты живешь только потому, что мы позволяем тебе жить. Ты родился в империи, которую построили мы, и ты служишь, чтобы мы смогли ее разрушить. Можешь нас ненавидеть. Можешь презирать. Нам нет и не будет до этого дела, даже если мы проливаем кровь, защищая тебя. Учти вот что, человек: ты не смеешь ставить свое горе выше страданий других. Дураки всегда становятся жертвами варпа, а ядовитые мысли притягивают нерожденных.
Люди завороженно слушали; повернувшись к ним, Талос по очереди посмотрел на каждого из собравшихся здесь рабов.
— Течения варпа, по которым мы движемся, суровы, и не буду обманывать вас насчет того, что ждет в конце пути. «Завет» истекает кровью, ему срочно нужен ремонт. Мы приближаемся к докам в Зенице Ада — месте, которое у некоторых из вас точно не вызовет радостных чувств. Как только мы причалим, запритесь в каютах и не выходите, если только этого не потребуют ваши обязанности. Если у вас есть оружие, носите его с собой постоянно.
Вперед выступил один из рабов — новичок с «Ганга»:
— Что происходит?
Талос повернулся к нему, вгляделся в небритое лицо — и только тогда понял, что все это время говорил на нострамском. Новички теперь составляли половину команды, а этого мертвого языка они не знали.
— Неприятности, — сказал Талос на низком готике, презренном языке Имперума, в употреблении которого он постоянно практиковался с тех пор, как на корабле появилась Октавия. — Мы направляемся в гавань, которую ренегаты выстроили в самом сердце имперского пространства. До прибытия осталось всего несколько часов. Есть вероятность, что во время стоянки в доке корабль попробуют взять на абордаж. Если это произойдет, защищайте «Завет» изо всех сил. Восьмой легион — не самые великодушные из хозяев, но по сравнению со сбродом, который нам придется считать союзниками, мы — настоящие святые. Подумайте об этом, если у вас вдруг появится желание сбежать.
Напоследок Талос еще раз обратился к Аркии:
— А если ты, человечек, решишь перейти от трусливых наговоров к чему-то большему и в своем эгоизме еще раз бросишь вызов легиону, то я сам срежу с твоих костей сначала кожу, а потом и мясо. Твой скелет повесят прямо посереди этого зала — в назидание остальным. Если ты понял меня, то кивни.
Мужчина кивнул.
— Мудрое решение, — одобрил Талос и вышел из зала. Оказавшись во тьме коридора, он проговорил по открытому вокс-каналу всего четыре слова:
— Первый Коготь, ко мне.

Сидя в центре пустой комнаты, он медленно раскачивался взад и вперед, сжав голову дрожащими руками и шепча имена богов, которых ненавидел.
Искаженный помехами вокс-сигнал донес до него призыв одного из братьев.
— Я иду, — ответил Узас, вставая.

Он опустил огромный клинок и переключил спусковой рычаг, останавливая движение цепного полотна. Мотор в рукоятке меча продолжал работать на холостом ходу, а воин слушал сообщение, которое брат передал по воксу. Кожа чесалась от пота, который постепенно впитывался в абсорбирующую ткань комбинезона под доспехом.
— Скоро буду, — передал ответное сообщение Ксарл.

Перо, царапающее пергамент, заскользило медленнее, а потом и вовсе остановилось. Воин посмотрел на шлем с лицевым щитком в виде черепа, лежавший на столе перед ним; шлем уставился на него немигающим взглядом. Воин неохотно вернул перо в чернильницу, посыпал пергамент мелким песком, чтобы подсушить чернила, и лишь затем включил вокс-связь в горжете:
— Как прикажешь, — сказал Меркуциан.

Он бродил по коридорам корабля и вглядывался во тьму сквозь красное стекло глазных линз и мерцающее перекрестье белых линий целеуказателя. На ретинальном дисплее высветилась руна: глиф с именем его брата мигал, настойчиво привлекая к себе внимание. Движением век он активировал руну, чтобы ответить:
— Что стряслось?
— Собираемся в Зале памяти, — ответил Талос.
— Скукота какая. А зачем?
— До того как мы причалим, хочу услышать полный перечень необходимых ремонтных работ.
— Вот я и говорю, — подтвердил Сайрион, — скукота же.
— Просто шагай сюда. — После этого Талос отключился.

Божественные механизмы наполняли Зал памяти гулким эхом: сервиторы что-то поднимали или тянули, сверлили или забивали. Все они носили черные туники с капюшонами, на спине у каждого — крылатый череп, символ легиона. Нострамские глифы, вытатуированные у некоторых на лбу, указывали, что это бывшие рабы, в наказание за мелкие проступки подвергнутые лоботомии и аугментации. 
Десятки рабочих и сервиторов трудились у столов и конвейеров: они собирали разрывные снаряды для болтеров, которыми были вооружены воины легиона. Другие работали у настенных консолей — они проводили глубокое сканирование корпуса корабля и руководили ремонтными бригадами. Гомон голосов, стук инструментов, лязг металла сливались в одну сплошную волну шума.
У одной из стен, подвешенные к потолочным креплениям и опутанные цепями, покоились четыре огромных саркофага. Только один был все еще защищен стазис-экраном, и хотя синеватая дымка экрана скрадывала детали, видно было, что его треснувшая поверхность наполовину восстановлена.
Корабль в очередной раз накренился, и гробы дредноутов задрожали, гремя цепями. Каждый саркофаг был настоящим произведением искусства, созданным из благородных металлов и заботливо украшенным резным орнаментом. Такая кропотливая работа была по плечу только опытному ремесленнику и не имела ничего общего с простыми техническими операциями, которые обычно выполняли рабочие и невольники.
Собравшись вокруг центрального гололитического стола, воины Первого Когтя переглянулись. Трехмерное изображение, вращавшееся перед ними вокруг своей оси, представляло «Завет крови», но там и тут эфемерные контуры голограммы разрывали красные пятна аварийных сигналов. Каждый раз, когда по кораблю проходила очередная волна дрожи, проекция начинала мерцать.
— Выглядит не очень хорошо, — заметил Сайрион.
— Точно, — проскрипел Люкориф. — Совсем не хорошо.
Его присутствие в зале стало для Первого Когтя неприятным сюрпризом. Талос сразу же догадался, что раптор здесь по поручению Возвышенного — капитанский соглядатай. 
— Техноадепт, — Талос повернулся к Делтриану, — мне нужен полный список ремонтных работ, которые нужно провести, и необходимых для этого материалов. Еще мне нужно знать, сколько ориентировочно времени займет капремонт и, соответственно, сколько «Завет» пробудет в доке.
Талос стоял рядом с Делтианом, напротив них — Ксарл и Люкориф. Между этими тремя воинами было мало общего. Талос был в полном доспехе легионера и только снял шлем, который положил на край стола; клинки в ножнах, взгляд спокойный. Люкориф прятал лицо за плачущей маской (Талос подозревал, что раптор ее вообще не может снять) и неуклюже клонился вперед, балансируя на керамитовых когтях и стараясь удержаться в вертикальном положении. Ксарл тоже снял шлем, прикрепил его у бедра и теперь стоял неподвижно. Лицо воина покрывала сетка шрамов, каждый из них — символ неприятных воспоминаний; взгляд черных глаз метался от Талоса к Люкорифу. Ксарл даже и не думал скрывать, что следит за обоими: он чувствовал, что между ними начинается соперничество, и внимательно наблюдал за развитием событий.
Делтриан же улыбался, потому что Делтриан улыбался всегда. Его хромированному черепу, скрытому под черным капюшоном, иная мимика была недоступна. Когда техножрец говорил, было видно, как движутся вены/провода и кабели/мускулы на его лице и шее, а голос напоминал монотонное бормотание робота.
— За последние восемь месяцев маршевые двигатели для полета в имматериуме подверглись нежелательно высокому уровню вредоносного воздействия, — сделав паузу, Делтриан перевел взгляд изумрудно-зеленых окуляров на Люкорифа, — но их рабочие показатели еще остаются в допустимых пределах.
От лица техноадепта донеслось тихое шипение: специальные форсунки, встроенные в слезные протоки, распылили на его «глаза» охлаждающий аэрозоль. Талос не удержался и украдкой бросил взгляд в его сторону. Вежливость и уважение заставляли его скрывать любопытство, но принципы, которыми Делтриан руководствовался в самореконструкции, оставались для него загадкой. Зачем техножрецу из марсианских Механикум создавать себе тело, которое будет точным аугметическим подобием освежеванного человека? Причина, как подозревал Талос, была в том, что Делтриан подпал под влияние Восьмого легиона: с этой точки зрения образ, внушающий ужас смертным, явно был уместен.
А может быть, это вопрос веры. Может быть, искусственный человеческий скелет, в который Делтриан превратил свое тело, должен был напоминать, с одной стороны, о тех многочисленных изменениях, на которые он пошел в погоне за механическим совершенством, а с другой — о бренном вместилище, с которого все началось.
Поняв, что глазеет уже в открытую, Талос виновато улыбнулся и сосредоточился на голопроекции.
Хромированным когтем Делтриан указал на красные пятна, расцветившие корпус:
— Поврежденные системы расположены в этих точках. В этих местах, — он указал на пять областей на изображении, — корпус требует капитального ремонта. Что касается основных систем, Девятый легион нанес серьезные повреждения генераторам реальности. До сих пор ремонт, проводимый личным составом, обеспечивал возможность маршевого полета в эмпиреях, но без докового ремонта генераторы реальности очень скоро перейдут в защищенный режим, и варп-двигатели нельзя будет запустить.
— Почему? — спросил Ксарл.
— Потому что повреждено поле Геллера, — ответил Талос. — Если не починить генераторы щитов, варп-двигатели долго не продержатся.
— Да, — подтвердил Делтриан. Ему понравилась прямолинейная точность слов воина, и он кивнул тому, кто значился в его памяти как «легионес астартес один-два-десять; предпочтительное обращение: Талос». — Все верно.
— Девятый… Кровавые Ангелы, — прохрипел Люкориф. — Теперь не легион.
— Принято. — Делтриан на мгновение склонил голову. — Записано.
— Неисправности в поле Геллера? — Сайрион указал на голопроекцию.
Вокспондер, встроенный в гортань Делтриана, выдал короткую серию машинного кода:
— Критические неисправности. Дефекты, устраненные временным ремонтом, будут вновь возникать все чаще. Чем дольше мы остаемся в имматериуме, тем выше риск, что поле не выдержит.
— На это уйдут недели, — Талос покачал головой, не отводя взгляда от вращающейся гололитической модели. — Если не месяцы.
Всплеск беспорядочного цифрового кода, который вырвался из голосового модуля Делтриана, больше чем когда-либо походил на ругательство.
— Неисправность имматериумного двигателя — не главная проблема «Завета». Смотрите.
Скелетообразные пальцы адепта набрали на клавиатуре стола новую команду. Голопроекция задрожала, и еще несколько секций корпуса окрасились алым. Не дождавшись от воинов никакой реакции, Делтриан издал металлический рык.
— Я повторяю: смотрите .
— Да, вижу, — соврал Сайрион. — Теперь все понятно. Но объясни отдельно для Узаса.
Талос раздраженно посмотрел на брата, призывая его замолчать.
— Сделай одолжение, техноадепт. На что мы, собственно говоря, смотрим?
В течение нескольких секунд Делтриан лишь глядел на воинов, словно надеясь, что один из них просто пошутил. Но никто и не думал смеяться, так что техноадепт плотнее запахнулся в черную мантию, и серебряная маска смерти скрылась под капюшоном. Талос не представлял, как стальной череп может одновременно изобразить негодование и при этом продолжать ухмыляться, но Делтриану это удалось.
— Это проекция данных, отражающая вероятностный ущерб, который мы понесем за оставшееся время полета при текущей турбулентности варпа.
По привычке, в которой он пока не отдавал себе отчета, Талос провел пальцами вдоль шрамов, начинавшихся у виска.
— Кажется, этого достаточно, чтобы вывести корабль из строя.
— Почти, — согласился Делтриан. — Наш навигатор неопытна и слаба. Она ведет корабль по бурным потокам, заставляя его идти против волн варпа, потому что не чувствует, как их можно обойти. Вот наглядная картина ущерба, который наносит «Завету» взятый ею курс.
— Значит, она не выбирает легких путей, — хмыкнул Ксарл. — Переходи к сути, техноадепт.
— Говоря простым нострамским языком, навигатор делает все, чтобы корабль развалился на части. — Делтриан выключил гололит. — Я изложу ситуацию предельно доходчиво. До сих пор мы рассчитывали на нашу изобретательность и мнимый фактор, называемый «везение». Эти ресурсы исчерпаны. Раб 3101, предпочтительное обращение «Октавия», разрушит корабль своей некомпетентностью, если только не найдет общий язык с духом машины и не изменит свои навигационные привычки.
Раптор зарычал, с шумом втягивая воздух сквозь решетку вокалайзера, но Делтриан поднял костлявую металлическую руку, предупреждая комментарии:
— Нет. Не прерывайте это изъяснение. Это еще не все. Доков мы достигнем, но я говорю о непредвиденных обстоятельствах и будущих проблемах. Или она научится оперативно прокладывать курс, или с каждым новым переходом в имматериум она будет причинять «Завету» все больший вред.
Талос промолчал.
— Более того, — не сдавался Делтриан, — наше путешествие ускоряет износ нескольких жизненно важных систем. Вентиляция. Переработка жидких отходов. Модули питания, снабжающие орудия левого борта. Это только начало критического списка. За прошедший стандартный солнечный год наш корабль получил такие повреждения, что число систем, работающих бесперебойно, составляет менее тридцати процентов. Чем дальше продвигаются мои ремонтные сервиторы, тем больше дефектов они обнаруживают.
Талос кивнул, но опять промолчал.
— У меня мало опыта в интерпретации неаугментированной мимики, — Делтриан задумчиво склонил голову. — Кажется, ты переживаешь некую эмоциональную реакцию. Какую?
— Ты его раздражаешь. — Узас облизнул зубы. — Оскорбляешь его зверушку.
— Не понимаю, — признался Делтриан. — Я лишь излагаю факты.
— Не обращай на него, — Талос показал на Узаса, — внимания. Техноадепт, я понимаю твое беспокойство, но мы работаем с тем, что у нас есть.
Люкориф, молчавший уже несколько минут, издал шелестящий смешок.
— Неужели, Ловец Душ?
Талос повернулся к раптору:
— Хочешь что-то сказать?
— Разве у вас раньше не было воина, который мог вести корабль сквозь варп? — Люкориф содрогнулся от смеха и снова зашипел. — Да-да, точно был.
— Рувен ушел, теперь он прислуживает магистру войны, а других колдунов среди нас нет. И колдун никогда не сравнится с навигатором, брат. У первого есть знания о том, как это делать, второй был для этого рожден.
Раптор фыркнул:
— У чемпиона Халаскера были колдуны. Их очень ценят во многих бандах Восьмого легиона. — То ли Люкориф кивнул, то ли в нужный момент его шею скрутил спазм. — О тебе говорят, Ловец Душ. Талос из Десятой, который никогда не всматривался в варп ради его секретов, но все же наделен даром примарха. Скольким нашим братьям сначала пришлось выведать тайны варпа, чтобы наконец получить способность к предвидению, которая была у нашего отца? А вот тебе не пришлось. Нет-нет, только не Талосу из Десятой.
— Хватит, — Талос прищурился. — В этом нет никакого смысла.
— Смысл есть. Это правда. Пророк, ты слишком много времени провел вдали от Великого Ока. Тобой интересуются. Твои таланты стоит развивать. В этой войне колдовство — такое же оружие, как и меч, который ты украл, или болтер, который унаследовал.
Талос не ответил и почувствовал холодок, когда остальные воины Первого Когтя посмотрели на него.
— Это точно? — спросил Ксарл. — Ведуны из Черного Легиона хотят заполучить Талоса?
— Точнее некуда, — прохрипел Люкориф, не отводя кровоточащих окуляров. — Скрытая сила окружает пророка, словно черная аура. Разве Рувен не предлагал обучить тебя, Ловец Душ?
— Я отказался, — пожал плечами Талос. — А теперь давайте вернемся к вопросу…
— Я был там, когда он отказался, — улыбнулся Сайрион. — И правильно сделал: Рувен даже в лучшие дни был подлым и грязным сукиным сыном. Я бы ему и простое оружие не доверил, не говоря уж о том, чтобы обучать кого-нибудь на эту роль.
Опираясь на металлические когти, Люкориф прополз вокруг стола, при этом прыжковый ранец на его спине раскачивался в такт неуклюжей походке. Несколько шагов он проделал в вертикальном положении (ростом он не уступал братьям по легиону), но такой способ передвижения явно показался ему неудобным. Снова встав на четвереньки, он проковылял к опутанным цепями саркофагам, продолжая рассуждать шипящим змеиным голосом: 
— А что насчет вас, Первый Коготь? Ксарл? Меркуциан? Узас? Что вы думаете? Как вы теперь относитесь к пророку, зная, что он отказался?
Вместо ответа Ксарл коротко рассмеялся. Меркуциан стоически молчал, сохраняя бесстрастное выражение.
— Я думаю, — прорычал Узас, — что тебе надо следить за словами. Пророк выбрал свой путь — так же, как и мы, так же, как выбирают все. 
Воин хмыкнул, показывая, что больше здесь нечего обсуждать. Остальные воззрились на него в откровенном изумлении — даже Люкориф.
— Хватит, — огрызнулся Талос. — Достаточно. Почтенный техноадепт, продолжай, пожалуйста.
Словно ничего не случилось, Делтриан продолжил с того же места, где остановился:
— …а также нарушения в работе дополнительных источников питания для носовой лэнс-батареи, которые были обнаружены и запротоколированы сорок-шесть минут и двенадцать секунд назад по стандартному терранскому времяисчислению. Пятнадцать секунд. Шестнадцать. Семнадцать.
Талос повернулся к техноадепту:
— Нам до сих пор везло, что корабль просто не рассыпался на части? Думаю, ты это хочешь сказать.
Делтриан ответил неодобрительным обрывком шипящего машинного кода:
— Я бы никогда не стал использовать подобные выражения.
— Сколько времени займет ремонт? — спросил Ксарл. — Полный ремонт?
Голова адепта повернулась в его сторону; зеленые окуляры и серебряный оскал поблескивали из-под капюшона. Делтриан уже сделал точные расчеты, но подозревал, что Повелители Ночи не станут их слушать.
— Если задействовать всю команду и принять уровень производительности в восемьдесят процентов — пять целых пять десятых месяца. — Подобная неопределенность вызывала в нем почти физические муки, но нужно было делать скидку на человеческий интеллект слушателей. — Такой уровень производительности рассчитан с поправкой на болезни, травмы, смертные случаи и отсутствие необходимых навыков.
— Пять с половиной месяцев в Зенице Ада — это много, — нахмурился Ксарл. — А мы не можем сторговаться с докерами Кровавого Грабителя, чтобы они нам помогли? Проведем обмен товаром и услугами, чтобы самим не выполнять всю работу.
— Кровавый Грабитель… — Талос смотрел на гололит; из-за головной боли голос его звучал рассеянно. — Что за нелепое прозвище.
Сайрион хихикнул.
— Прямо-таки убийственный вердикт из уст воина, прозванного «Ловец Душ».
Скрывая улыбку, Талос почесал исчерченную шрамами щеку.
— Продолжай, техноадепт.
— При участии рабочих бригад Зеницы Ада капитальный ремонт можно завершить в течение одного месяца.
— Простите, что говорю о неприятном, но нас там не очень-то жалуют, — заметил Меркуциан. — Вполне вероятно, что Тиран вообще не разрешит нам причалить, не говоря уж о помощи его бригад. А для обмена у нас не столь обширные запасы. Все, что мы реквизировали с «Ганга», нужно нам самим.
— Скажи прямо: украли, — ухмыльнулся Ксарл. — «Реквизировали», что это вообще за слово такое? Проклятые окраинники, вы просто не можете обойтись без красивого трепа.
Меркуциан смерил его гневным взглядом:
— Крадет только отребье из Внутреннего города. Мы ведем войну, а не грабим лавку мелкого торговца ради пары медяков.
— Отповедь сынка богатея, — Ксарл все так же ядовито улыбался. — Легко вести умные речи, когда ты сидишь на вершине башни, заправляешь целым преступным синдикатом, а другие делают за тебя всю грязную работу. Помнится, я отстреливал тех сосунков с Окраин, что заявлялись на экскурсию в наш сектор. Было весело.
Меркуциан втянул воздух сквозь зубы, но промолчал.
Возникшая пауза длилась ровно 6, 2113 секунды. Делтриан это знал, потому что для него точный счет времени был проявлением числового совершенства. Он сам нарушил тишину редкой для себя попыткой пошутить, надеясь тем самым разрушить возникший антагонизм — неожиданный и (по его мнению) не имеющий к делу никакого отношения.
— Если нам не разрешат причалить, будет, по-нострамски говоря… облом.
Слово оказалось грязным и неуместным. Едва произнеся его, он сразу же об этом пожалел, и сожаление это проявилось двояко. Во-первых, он плотнее запахнулся в свои одеяния, словно замерз, — на удивление человечный жест, нечто вроде тех бессмысленных движений, которые простые смертные совершают, когда волнуются. Само собой, холода Делтриан не чувствовал. Он давно отключил функцию восприятия температуры на эпидермальных поверхностях тела и отслеживал температурные колебания только с помощью отдельных датчиков, расположенных в кончиках пальцев.
Вторая реакция проявилась одновременно с первой: в ту же секунду он стер это слово, проведя адресную очистку оперативной памяти.
Но желаемого эффекта он достиг. Талос улыбнулся неуклюжей шутке техноадепта и, пресекая дальнейшие споры, тихо сказал своим воинам:
— Хватит уже, братья, прошу вас. Такие семейные ссоры смущают даже жрецов Бога-Машины.
— Как скажешь, — Меркуциан отсалютовал, прижав кулак к груди. Ксарл, изображая внимание, рассматривал гололит, но все так же ехидно улыбался.
— Люкориф?
— Ловец Душ?
— Пожалуйста, не называй меня так.
Раптор гоготнул.
— Чего ты хочешь?
— Сообщи Возвышенному о сроках, которые рассчитал техноадепт.
— Хорошо, — выдохнул раптор, уже разворачиваясь к выходу.
— Мне он не нравится, — высказался Сайрион.
Проигнорировав это замечание, Талос обратился к адепту:
— Можешь перенести информацию по ремонтным работам на инфопланшет с криптографической защитой? Когда достигнем доков, я прослежу, чтобы все шло быстро и по плану.
— Будет выполнено. — Делтриан помедлил. — Значит ли это, что во время стоянки в Зенице Ада мне придется оставаться на борту?
— А ты хочешь посетить станцию? — Талос нахмурился. — Прости, я об этом не подумал. Если ты решишь покинуть корабль, Первый Коготь будет твоей почетной стражей.
— Прими мою вербализованную благодарность, — ответил техноадепт. — У меня есть еще один вопрос в дополнение к этому злободневному дискурсу. Функциональность твоей руки находится в приемлемых пределах?
— Вполне, — Талос кивнул. — Еще раз спасибо, техноадепт.
— Я горжусь выполненной работой, — улыбнулся ему Делтриан. С другой стороны, Делтриан улыбался всегда.

Марук посмотрел в сторону Септима, занятого работой. Усталые глаза плохо видели в приглушенном освещении, но за прошедшие недели Марук начал хоть и медленно, но привыкать к полутьме.
— Что это? — Он поднял металлический предмет размером со свой большой палец.
Септим искоса глянул в его сторону. Они оба работали в одной мастерской; на столе Марука был настоящий бардак: сверла, напильники, промасленные тряпки разбросаны как попало вперемешку с деталями наполовину собранного болт-пистолета. Септим отложил мятый лист с чертежами, который изучал.
— Суспензор. Это для тяжелого болтера лорда Меркуциана.
Корабль опять содрогнулся.
— Это не…?
— Нет. — Септим отвернулся от встревоженного напарника, надеясь про себя, что Октавия наконец уведет корабль в более спокойные течения. — Не знаю, что ты имел в виду, но дело не в этом. Работай и не задавай вопросов. 
— Септим, послушай…
— Я слушаю.
— Тряский выдался полет. Хуже, чем даже на балкерах, где мне доводилось раньше работать. А если что-то пойдет не так?
Септим не сводил с него пристального взгляда.
— И что же ты собираешься делать? Вылезешь наружу и будешь приклеивать отвалившиеся части обратно? Давай, вперед. Целая армия чудовищ только и ждет, чтобы сожрать твою душу, а мне достанется сомнительное удовольствие обучать нового помощника.
— Как ты можешь быть таким спокойным? — Марук почесал щеку, оставив на коже масляное пятно.
— Спокоен, потому что ничего не могу сделать.
— Я слышал разные истории о кораблях, которые пропадали в варпе…
Септим вернулся к чертежам, хотя и положил затянутую в перчатку ладонь на рукоятку пистолета, убранного в кобуру.
— Поверь, никакие истории не сравнятся с правдой. Реальность гораздо страшнее, чем рассказывают ваши имперские сказки, но сейчас уж точно не время об этом говорить.
Корабль опять встряхнуло, на этот раз так сильно, что Септим и Марук повалились на пол. Крики с других палуб жутким призрачным эхом разнеслись по коридорам.
— Варп-двигатели снова отключились, — буркнул Марук, ощупывая рану на виске — падая, он ударился головой о край стола.
— Sinthallia shar vor vall'velias, — прошипел Септим и поднялся на ноги.
— Что это значит?
Его напарник провел пятерней по волосам, убирая упавшие на лицо пряди.
— «Эта женщина нас погубит», вот что это значит.

Октавия склонилась вперед на своем троне и костяшками пальцев потерла закрытые глаза. Пот градом катился со лба и с тихим шелестом капель падал на палубу. Она почувствовала кровь во рту и не глядя сплюнула. Глаз во лбу болел от напряжения и чесался от пота.
Со вздохом она откинулась на спинку трона. По крайней мере, корабль больше не дрожал. Если судить по предыдущим остановкам, на отдых у нее было от одного до трех часов, а затем Возвышенный прикажет опять уводить «Завет» в варп. Последний выход из Моря Душ оказался наиболее неприятным. Октавия еще чувствовала связь с кораблем — а заодно и мучения команды, их боль, которая пропитывала стальные кости судна. В этот раз не обошлось без пострадавших. Она слишком резко вышла из варпа, хотя и старалась продержаться как можно дольше — пока не почувствовала, что кровь в венах вот-вот закипит.
— Хозяйка? — позвал кто-то.
Она узнала голос и ощутила, что говоривший очень близко. Она знала, что если откроет глаза, то увидит мертвую девочку, и та будет смотреть на нее.
— Тебя здесь нет, — прошептала Октавия.
Мертвая девочка погладила ее по колену. Кожу начало покалывать, и навигатор отшатнулась, насколько позволяло кресло.
Открыть обычные глаза было на удивление тяжело. Напротив, третий глаз закрылся с неохотой, показавшейся до странного приятной. Безумный калейдоскоп не-цвета поблекнул, уступив место привычной пустоте. Веки человеческих глаз, липкие от слез, поднялись с трудом.
У подножия трона, положив перевязанную руку на ее колено, сидел Пес.
— Хозяйка? — Он чуть ли не скулил.
«Пес. Это всего лишь Пес».
— Воды, — выдавила она.
— Уже принес. — Он пошарил под изорванным плащом и извлек наружу грязную фляжку. — Только она теплая. Простите меня, хозяйка.
Она заставила себя улыбнуться этому безглазому страшиле.
— Ничего, Пес. Спасибо.
Первый глоток показался ей медовым нектаром. Она почти что видела, как воспаленные мышцы впитывают эту сладкую теплую жидкость. Раньше, на Терре, она пила экзотические вина из хрустальных бокалов — а теперь несказанно благодарна за глоток тепловатой воды, полученной после переработки неведомо чего, из фляги, которую ей дал еретик.
Она слишком устала, чтобы плакать.
— Хозяйка?
Октавия вернула ему фляжку. Теплая вода плескалась в желудке, но ей было все равно.
— В чем дело?
Пес заломил перебинтованные руки и уставился на нее слепыми глазницами.
— Вам трудно лететь. Я волнуюсь за вас. Вы обливаетесь потом и стонете гораздо громче, чем Этригий, когда он вел корабль по тайным течениям.
Октавия отерла лицо банданой и улыбнулась уже по-настоящему:
— Наверняка у него получалось куда лучше, чем у меня. И опыта у него было больше. Я привыкла вести корабль на свет, а не во тьму.
Пес, судя по его виду, раздумывал над ее словами. Казалось, его высохшие зашитые глаза устремлены прямо на навигатора.
— С вами все будет хорошо? — спросил он.
Октавия помедлила с ответом и обнаружила, что силы на слезы еще остались. Его забота тронула ее, и в глазах защипало. Из всех заблудших душ, что обитали на корабле, только этот человечек, изуродованный и забитый, спросил у нее то, что давно нужно было спросить. Вопрос, который даже Септим не рискнул задать, руководствуясь своей неизменной идиотской вежливостью.
— Да, — ответила она, глотая так и не пролившиеся слезы. — Со мной все…
Ее прервал приказ Возвышенного:
— Всем членам команды оставаться на местах. Перенастроить имматериумные двигатели для возвращения в варп.
Она вздохнула про себя и снова закрыла глаза. 

X 
ЖИВОДЕР

Его прозвали Живодером, и он прекрасно понимал, почему. Это прозвище не казалось ему ни лестным, ни оскорбительным: просто один из многих внешних жизненных факторов, которые он никак не мог контролировать.
У него были блеклые глаза, в которых обычно не выражалось никаких эмоций, кроме отрешенного равнодушия, и лицо настолько худое, что казалось изможденным. За работой он не снимал доспеха и поэтому обязательно по несколько раз в день чистил и заново освящал броню. Тряпка, которой он протирал керамит, неизменно становилась красной от крови, которой была заляпана броня, ибо он делал грязную работу. Шлем у него был белый, но он редко надевал его, когда был на станции.
— Живодер, — вкрался в его сознание чей-то слабый голос. — Не дай мне умереть.
Вариэль устремил холодный взгляд на воина, лежавшего на операционном столе. От раненого исходил резкий, тяжелый запах обожженной кожи и спекшейся крови; красный керамит и бронзовая отделка его брони превратились в сплошное переплетение трещин. Несколько мгновений Свежеватель смотрел, как через эти бессчетные трещины уходит жизнь его брата.
— Ты уже мертв, — сказал Вариэль. — Просто твое тело этого еще не понимает.
Вместо протестующего крика из горла воина вырвался сдавленный хрип, но ему хватило сил вцепиться в перчатку с нартециумом на руке Вариэля. Окровавленные пальцы оставили пятна на кнопках и экране сканера.
— Пожалуйста, не прикасайся ко мне. — Вариэль мягко высвободился из хватки умирающего. — Не люблю, когда ко мне прикасаются.
— Живодер…
— И не надо меня ни о чем умолять. Это бесполезно. — Вариэль провел рукой над разбитым нагрудником. Измазанный кровью нартециум какое-то время пощелкивал, обрабатывая данные, а затем сканер издал двойной звуковой сигнал. — У тебя пробито одно легкое и серьезно повреждены оба сердца. Из-за сепсиса твоя кровь насыщена токсинами, что вызывает дисфункцию и отказ органов.
— Живодер… Прошу тебя… Я лишь хочу и дальше служить нашему господину…
Кулак Вариэля опустился рядом с виском воина, мокрым от пота.
— Я знаю тебя, Каллас Юрлон. Твоя смерть не будет потерей. — Он сделал паузу, но не ради того чтобы улыбнуться. Вариэль уже и не помнил, когда в последний раз улыбался. За последние десять лет — уж точно ни разу. — Одарить тебя милостью Императора?
— Ты смеешь издеваться надо мной? — Каллас попробовал встать, и из трещин в доспехе хлынула кровь. — Я… хочу поговорить… с Владыкой трупов…
— Нет, — Вариэль плотнее сжал кулак. — Спи.
— Я…
Внутри перчатки-нартециума громко щелкнул один из приводов, запустивший дрель, адамантиевое сверло которой с треском пробило височную кость воина и погрузилось в его мозг. В тот же миг тело Калласа Юрлона обмякло, и руки Живодера бережно опустили его на хирургический стол.
— Ты не сможешь поговорить с лордом Гарреоном, потому что, как я и сказал, ты уже мертв.
Вариэль разжал кулак, убирая пальцы с нажимного диска, встроенного в ладонь перчатки. Окровавленное сверло втянулось в свое гнездо на предплечье Живодера, погружаясь при этом в стерилизующий раствор.
Он набрал короткую команду на панели управления нартециумом, и в действие пришли еще несколько традиционных инструментов: лазерный скальпель, пила с электроприводом и серебристые зубья реберного ретрактора.
А затем началась работа: он выжигал, резал, отделял кости и снимал с них мышцы. Как обычно, он трудился в абсолютной тишине, с неприязнью вдыхая запахи, которые исходили от горелой плоти и вскрытых органов. Вот из влажной липкой оболочки показалась первая прогеноидная железа, облепленная защитной слизью — вязкие нити этого изолирующего вещества протянулись от нее к теперь пустой полости.
Вариэль опустил кровоточащий орган в жидкий консервант, после чего направил свои инструменты к гортани воина, повторяя процедуру извлечения. В этот раз он работал быстрее, почти как мясник. Сделав на шее сбоку вертикальный надрез, он ввел внутрь армированные щипцы из наручного медкомплекта. Плотные края разреза неохотно разошлись, сочась кровью, и обнажили внутренние слои. Эта железа отделилась легче, и Вариэль отправил второй орган, с которого свисали порванные вены, в тот же раствор, что и первый, после чего запечатал трофеи в стеклянный цилиндр.
Подчиняясь внезапной прихоти, он вновь активировал лазерный скальпель. Анатомирование много времени не заняло, и вскоре Вариэль уже снял с трупа кусок кожи, оставив его сверлить потолок мертвыми глазами на освежеванном лице. Закончив, Вариэль медленно отвел от тела равнодушный взгляд. С окончанием работы ушла и сосредоточенность внимания: теперь Живодер вновь замечал окружающие его предметы — и какофонию шума, где крики, вопли и проклятия пронзали пропахший кровью воздух.
Вариэль жестом подозвал двух рабов-санитаров. На лицах обоих была грубо выжжена Звезда Пантеона; оба были в фартуках, измазанных различными выделениями человеческого тела. Благодаря аугментическим конечностям они были достаточно сильны, чтобы работать грузчиками, и могли перетаскивать трупы воинов в полном боевом доспехе.
— Отнесите эти останки инсинераторам, — приказал Живодер. Когда рабы сняли тело со стола, он опустил стеклянный цилиндр в отсек для хранения, расположенный в набедреннике.
В завершение он очистил нартециум дезинфицирующим спреем, после чего произнес одно лишь слово:
— Следующий.

Как он и предполагал, через несколько часов за ним пришли. Неожиданностью было то, что пришли лишь двое. Похоже, братья любили Калласа Юрлона не так сильно, как думал Вариэль. 
— Здравствуйте, — поприветствовал он. Коридор отозвался на его голос эхом, но оно было слабым и недолгим. Эти двое выбрали удобное место: одна из второстепенных галерей, проходивших через всю станцию, где никто не услышит ни криков, ни стрельбы.
— Живодер, — прорычал первый, — мы пришли за Калласом.
Вариэль так и не надел шлем. С непокрытыми головами были и оба воина, что преградили ему путь; их багряно-черные доспехи были точной копией его собственной брони. Посмотрев на их лица, он обратил внимание на ритуальные шрамы — оба изуродовали свою плоть, вырезав на ней Звезду Пантеона.
«Как симптоматично».
Вариэль распростер руки — воплощенное дружелюбие, если бы не ледяной холод во взгляде.
— Чем могу служить, братья?
Второй воин вышел вперед и нацелил дезактивированный цепной меч апотекарию в горло.
— Ты мог спасти Калласа, — рявкнул он, уставившись на противника налитыми кровью глазами.
— Нет, — соврал Вариэль, — Он был обречен. Я дал ему милосердие Императора.
— Обманщик, — воин засмеялся. — Предатель. Еще и глумишься над тенью нашего умершего брата, говоря такие слова.
— Мы пришли за Калласом, — опять прорычал первый легионер.
— Да, ты уже говорил. Я не глухой.
— Его дух взывает к нам, требуя отмщения.
— Ну конечно. — Медленно, чтобы не спровоцировать братьев, Вариэль поднял руку и прикоснулся к сувениру из сухой кожи, который прикрепил к наплечнику. Плоское лицо Калласа Юрлона, лишившееся тела, воззрилось на воинов пустыми разрезами глаз. — Вот он. Он очень рад с вами встретиться. Видите, как он улыбается?
— Ты…
Что Вариэль никогда не понимал в своих братьях, так это их склонность — нет, скорее, потребность — принимать эффектные позы. Создавалось впечатление, что каждый из них считает себя главным героем своей собственной легенды. Каждый думал, что нет ничего важнее его ненависти, каждый хотел при любой возможности рассказать о своих подвигах и преступлениях.
Непостижимо.
Пока брат собирался произнести очередную угрозу, Вариэль достал болт-пистолет. Три выстрела ударили воину в грудь, разнесли броню на куски и отбросили легионера к стене. Разлетевшиеся осколки разбили лампы на потолке, и узкий коридор погрузился во тьму. Когда послышался рев цепного меча, Вариэль уже бежал прочь. За те несколько секунд, что потребовались его улучшенным глазам на адаптацию к темноте, он несколько раз пальнул по нападавшим вслепую. Вторая очередь попала в цель, и тьму прорезали проблески детонаций. Не сбавляя хода, Вариэль перезарядил пистолет и быстро три раза подряд свернул на поворотах. За третьим углом он остановился и стал ждать с разделочным ножом наготове.
— Живодер! — орал ему вслед второй воин. С каждым мгновением топот преследователей раздавался все ближе.
Вариэль вгляделся в темноту; оружие в руках казалось тяжелым.
Его брат показался из-за угла — и напоролся на нож, который пробил более тонкую броню у ворота доспеха. Неестественно громко забулькав, воин по инерции шатнулся вперед и рухнул на палубу под скрежет керамита и гудение суставных сочленений. 
Вариэль подкрался ближе, нацелив пистолет брату в голову, и с удивлением воззрился на то, что случилось дальше. Воин с трудом, но все же поднялся на колени и попытался вытащить кинжал из горла, дыша при этом с трудом, но совершенно беззвучно. Редкостное упрямство.
— У тебя перерезаны голосовые связки, — пояснил Вариэль. — Пожалуйста, оставь эти попытки обругать меня. Выглядишь жалко.
Воин еще раз попробовал встать, но ему помешал сильный удар пистолетом, от которого его череп треснул с влажным хрустом. Вариэль приставил ствол болтера к затылку поверженного брата.
— К счастью, выслушивать твою предсмертную ахинею мне не грозит.
Вариэль плюнул кислотой на доспех брата, попав на символ Красных Корсаров — изображение сжатого кулака.
— Поверь, символичность вышла ненамеренно, — сказал он обреченному воину и нажал на спусковой крючок.

Лорд Гарреон был из тех воинов, кто, по-бадабски говоря, несет свои раны с улыбкой. В его случае это выражение не следовало понимать буквально: улыбался он не чаще своего любимого помощника, но и не пользовался бионикой, чтобы скрыть следы, оставшиеся на лице после многих сражений. Шрамы пересекали бледное лицо Гарреона, словно тектонические разломы, и лишь добавляли уродства тому, кто и до этого не был красавцем. Правая щека до самого виска застыла в окаменелой напряженности мертвых мышц, отчего рот навсегда искривился в презрительной усмешке.
— Вариэль, мальчик мой. — Если не лицо, то голос у этого стареющего воина с тонкими губами был добрым: он говорил, словно дедушка с внуком, словно никогда и не отдавал приказов о массовых казнях.
Вариэль не обернулся. Он все так же стоял у смотрового купола и глядел на планету, что вращалась внизу, в маревой пустоте. Призраки бесформенными обрывками тумана проплывали за стеклом; эфемерными видениями возникали лица, пальцы, но тут же исчезали, не в силах зацепиться за гладкую поверхность. Игнорировать их не стоило Вариэлю особого труда: страдания потерянных душ его нисколько не интересовали.
— Приветствую вас, сэр, — ответил он.
— Какая официальность. — Гарреон подошел ближе, позвякивая разнообразными склянками, талисманами и амулетами, прикрепленными к доспеху. Вариэль уже привык к этому звуку. Без сомнений, глава апотекариев в полной мере разделял преданность ордена Пантеону.
— Я задумался, — признал молодой воин.
— О чем же? О планете под нами? — Гарреон облизнул губы подрагивающим языком. — Или о двух трупах, которые нашли во вспомогательной магистрали номер одиннадцать?
Вариэль прищурился, но не отвел взгляда от черной планеты за стеклом.
— Они были юнцами, — сказал он. — Слабыми. Бесполезными.
— Ты не взял их геносемя, — отметил его наставник. — Лорду Гурону это наверняка не понравится.
— Невелика потеря, — ответил Вариэль. Отодвинувшись от края смотровой платформы, он перешел на другую ее сторону. Отсюда были видны клубящиеся облака, заполнявшие космическое пространство, и металлическая громада самой станции, уходившая на многие километры за края экрана. Несколько минут Вариэль наблюдал за движением кораблей: десятки крейсеров подходили или отчаливали, а вокруг каждого кружили, словно паразиты, более мелкие суда. Линейные корабли дрейфовали на орбите вокруг станции или стояли в доках по ее краям. Огни транспортного потока россыпью звезд мерцали в облаках отравленного тумана. 
— Вдохновляющая картина, да? — наконец проговорил Гарреон. — Подумать только, когда-то мы правили лишь одним миром — а теперь неосязаемо держим в руках множество систем. Миллиарды жизней. Триллионы. Вот в чем измеряется сила, мой мальчик: сколько душ в твоей власти, сколько жизней ты можешь оборвать, сказав только слово.
Вариэль хмыкнул с подчеркнутой уклончивостью.
— Кажется, у вас есть новости, господин.
— Действительно. И они имеют прямое отношение к тому, как ты переводишь чужое добро. — Вариэль услышал в его голосе менторские нотки. — Нашему владыке нужно геносемя — обильный урожай геносемени, который пополнит наши ряды свежей кровью. Он скоро начнет осаду, на подготовку которой ушло два года, и потому повелевает всем изменителям плоти приготовиться.
Вариэль покачал головой:
— Не могу поверить, что лорд Гурон и правда решится на эту авантюру. Он бы не стал так безрассудно разбрасываться своими воинами. — Он указал на крейсерский флот, дрейфующий вокруг станции. Броня многих кораблей была черно-красной — цвета Тирана; цвета других указывали на их принадлежность иным опальным орденам Адептус Астартес. Пока что большинство составляли бывшие суда Имперского Военного Флота: теперь каждый из них нес Звезду Пантеона на оскверненном корпусе. 
— Силы лорда Гурона могут справиться с любой армадой в Священном Флоте, — добавил Вариэль, — но их не хватит для осады крепости-монастыря. Как только мы покажемся на их орбите, нас тут же уничтожат. Только представьте, господин: от всех этих прекрасных кораблей останутся лишь горящие обломки, которые рухнут в атмосферу. — В смешке, который издал Вариэль, не было ни грамма веселья. — Отличное получится кладбище.
— Мальчик мой, ты не генерал, твое дело — пилить кости и сшивать плоть. Если лорду вдруг будет интересно, что ты думаешь о его крестовых походах, он тебя спросит. — Губы Гарреона еще больше растянулись в усмешке. — Только не стоит надеяться, что это когда-нибудь произойдет.
Вариэль склонил голову и наконец посмотрел в глаза наставнику:
— Простите, я сегодня сам не свой. Господин, какая помощь вам нужна?
Не собираясь дальше обсуждать эту тему, Гарреон отмахнулся от извинений.
— Лорд Гурон пока еще нас не призывал, но мы все равно идем к нему.
Даже не спрашивая, Вариэль уже знал причину.
— Он страдает?
— Он всегда страдает. — Гарреон снова облизал губы. — Ты же знаешь это не хуже меня. Пойдем же и, если получится, хотя бы на время облегчим его муки.

Люфт Гурон сидел на богато украшенном троне, вцепившись в подлокотники руками в латных перчатках. В огромной готической зале не было никого, кроме самого Тирана: пока апотекарии делали свое дело, всех прислужников и придворных, всех страждущих и стражников попросили удалиться. Хотя из всех крепостей Тирана эта периферийная станция не была ни самой большой, ни самой богатой, Вариэль не раз был свидетелем тому, как в зале собирались сотни и сотни воинов. Сейчас же здесь слышалось только эхо от неровного дыхания Гурона, да гул от доспехов, в которые были облачены трое ренегатов.
— Гаррллмнн, — промычал Тиран. — Гаррллмнн.
— Тише, Великий, — отозвался глава апотекариев, погрузив пальцы глубоко в мозг Гурона. — Я смогу откорректировать синаптические связи, — он вздохнул. — Снова.
Вариэль пристроился сбоку от железного трона, скальпелем и микрощипцами работая над гортанью Тирана. Каждый скрипучий вдох сопровождался щелканьем и лязгом армированной гидравлики, которая заменяла Гурону мышцы шеи. То немногое, что еще оставалось от его собственной плоти — атрофичные ткани с практически полностью омертвевшими нервами, — было слишком изуродовано рубцами, чтобы срастись с синтетической кожей. Давным-давно Тиран перенес травмы, чуть не убившие его, и пусть механические приспособления, теперь поддерживавшие в нем жизнь, были грубыми, жуткими и громкими, главное, что они были функциональными.
Но и очень капризными.
Как и у большинства людей, возведенных в ранг Адептус Астартес, память Вариэля приближалась к эйдетической — насколько могло позволить смертное тело. По его подсчетам, сеньор призвал его, чтобы отремонтировать аугметику, уже в семьдесят восьмой раз — и это не учитывая самые первые операции, которые Гарреон и два технодесантника провели, чтобы спасти жизнь Тирану.
Те операции больше походили на инженерные работы, чем на хирургическое вмешательство. Обуглившиеся мышцы и кости стоили Гурону почти трети его тела; подготовка к установке бионики потребовала обширного иссечения не только поврежденных, но и уцелевших тканей. В результате вся правая сторона его тела превратилась в лязгающий, грохочущий механизм: жгуты псевдомышц, поршневые соединения и металлические кости, неразрывно соединенные с доспехом, — работающий пример изобретательности Культа Машины.
И тогда, и позже, при каждом новом осмотре, Вариэль видел показатели биосканеров. Болевые сигналы, которые поступали в мозг Гурона, намного превышали порог человеческой переносимости. Лорд Гарреон или сам Живодер периодически выжигали синаптические связи, что притупляло ощущение мучительной боли, но всего через несколько месяцев усовершенствованное тело Гурона восстанавливало поврежденные нервы, и агония начиналась снова. Альтернативной было только глубокое разрушение частей мозга, и так сильно поврежденного; иного лечения, которое дало бы постоянный результат, апотекарии предложить не могли.
И поэтому он терпел. Страдал, терпел и делал свои муки источником силы для все новых пиратских притязаний.
Сейчас шея и грудь Тирана были обнажены: пластины доспеха сняли, чтобы открыть доступ к внутренним органам, больше похожим на испачканную маслом начинку двигателя, чем на внутренности живого человека. Серая омертвелая плоть, еще остававшаяся на лице Гурона там, где обошлись без бионики, непроизвольно подергивалась в ответ на манипуляции, которые Гарреон проводил в мозгу своего господина.
Наконец Тиран со свистом втянул воздух, а заодно и слюну, капавшую с губ.
— Лучше, — прорычал он. — Гарреон, мне лучше.
Стальным скальпелем Вариэль поддел слой лишенной нервов кожи, который застрял между железных деталей протеза, заменявшего Тирану гортань. Вооружившись терпением и медицинским клеем, он вернул оторвавшийся лоскут на место и закрепил его в правильном положении, после чего поднял взгляд — и застыл, увидев, что глаза Гурона обращены на него. Яростное честолюбие горело в этих глазах: хотя каждая секунда его жизни была наполнена болью, он все же правил — день за днем — целой империей, которую выстроил в самом сердце безумия.
— Вариэль, — механически пророкотал Тиран. — Я слышал, что сегодня на т-твоем столе умер К-каллас Юрлон. — Запинки в его речи возникали каждый раз, когда Гарреон погружал скальпель в ткани мозга.
— Это так, милорд.
Гурон оскалился в жестокой улыбке. Вариэль не отводил взгляда: перед собой он видел воина, который должен был умереть уже очень давно, воина, которого удерживала в этой жизни не столько аугметика, сколько ненависть. В любом другом случае Живодер посчитал бы такое сравнение преувеличением, попыткой (и притом глупой) создать вокруг себя легенду. Но Люфт Гурон, Тиран Бадаба, также известный как Черное Сердце и Кровавый Грабитель, вершил такие дела, что становились легендарными без всяких преувеличений. Империя, которой он правил, принесла ему скандальную славу; завоевания и победы обеспечили место в истории; чего Вариэль не понимал с медицинской точки зрения, так это каким образом Тирану удавалось оставаться в живых, не говоря уж о проявлении воинской доблести.
Правда была в равной степени невероятной и горькой: Астральные Когти получили шанс превратиться в Красных Корсаров лишь потому, что Гурон продал их души тайным властителям варпа. Когда для ордена настал самый темный час, Тиран вверил их жизни Неведомому Пантеону и принес клятву, согласно которой его воины должны были вести вечный крестовый поход против Империума, которому некогда служили.
С тех пор как орден обосновался в этом районе Мальстрима, их генокод утратил стабильность и стал подвергаться мутациям с губительной скоростью. Изменения в геносемени изучали и Вариэль, и сам лорд Гарреон, а также все остальные апотекарии, которые еще оставались в ордене. За пару веков Красные Корсары обзавелись такими генетическими нарушениями, которые среди легионов-предателей, живших в Оке Ужаса, накапливались тысячелетиями.
«Таков договор, — подумал Вариэль. — Выживание в обмен на вырождение». 
— Каллас должен был вот-вот получить титул чемпиона. Ты мог бы его спасти, Вариэль.
Живодер не стал тратить время и спрашивать, откуда Гурон это знает.
— Возможно, милорд. Он мне не нравился, не стану врать, но я выполнял свой долг. Я сопоставил ценность его жизни и жизней остальных пациентов, которым требовалась моя помощь. Калласу нужна была трудная операция, которая продлилась бы несколько часов, и за это время другие воины без неотложного лечения умерли бы.
Тиран содрогнулся: Гарреон поставил на место пластину, закрывавшую его череп.
— Благодарю вас обоих. Вы хорошо поработали — как и всегда.
Гурон поднялся на ноги, и оба апотекария спустились с возвышения, на котором стоял трон. Богатый доспех Тирана рокотом отозвался на его движения, и воин удовлетворенно вздохнул. Гигантская силовая клешня, заменявшая ему правую руку, сжалась и разжалась, шевеля когтями в холодном воздухе. Вариэль разглядел, что на алом керамите ладони вырезана все та же Звезда Пантеона. Этот символ неизменно притягивал его взгляд.
— Три часа назад мне сообщили, что на северной границе появились незваные гости.
Гурон повернулся, и далекий свет здешнего солнца бликами заиграл на всех хромированных частях его черепа.
— Корабль Астартес. Очень соблазнительно было бы послать один из наших флотов уничтожить нарушителей, но я предполагаю, что эти гости могут еще нам пригодиться.
Лорд Гарреон ухмылялся как ни в чем не бывало; Вариэль помалкивал, гадая, зачем Тиран рассказывает им все это.
— Кажется, — Гурон блеснул железными зубами, — они просят убежища и помощи. Вместе с запросом на вход в наше пространство они прислали длинный перечень необходимых им припасов и ремонтных работ. Через две недели они доберутся до станции, и вот тогда мы обсудим, во что им обойдется наша помощь.
— Вас явно что-то развеселило, милорд, — наконец заговорил Вариэль, — но я не понимаю, что именно.
Гурон отрывисто хохотнул; между стальными челюстями протянулись вязкие нити слюны.
— Все дело в том, что этот корабль называется «Завет крови». И если Возвышенный и его пророк хотят уйти из Зеницы Ада живыми, не говоря уж о починке их драгоценного корабля, то им предстоит прогнуться очень глубоко.  

XI 
МАЛЬСТРИМ

«Завет крови» плыл в мутной пустоте; его больше не терзали вихри истинного варпа, но корпус все еще содрогался под напором более слабых течений в этом…
Ну, чем бы ни было это место. Октавия точно не знала. Она потянулась к бандане, словно не верила, что та никуда не делась и все так же блокирует ее скрытый глаз. Как одна из рода навигаторов Октавия не могла не знать, что Море душ иногда выплескивается в материальную вселенную. В космосе редко, но все же встречались разломы — мерзостные язвы, вечный источник опасности для космической навигации. Их обходили стороной все навигаторы, кто хотел сохранить в целости и корабль, и собственный разум. В этих разломах варп и реальность, отрицая законы физики, сливались воедино: варп под влиянием реальности истончался, реальность же под влиянием варпа превращалась в призрачное, искаженное подобие самой себя.
Они уже пересекли три солнечные системы и миновали в них несколько планет. Океаны на одной из них кипели — это было видно даже с орбиты. Над поверхностью буйствовали неестественные шторма, орошая землю экскрементами, кислотой и кровью. 
Порча обезобразила даже сам космос. На экранах Октавия видела тысячу оттенков фиолетового и красного, силившихся проникнуть в линзы внешнего наблюдения. Это беспорядочное многоцветье плескалось и бурлило вокруг корпуса; словно вода и масло, цвета не смешивались, но сталкивались и накладывались друг на друга, чтобы тут же вновь разделиться. Глаза Октавии воспринимали этот пестрый танец как текучий туман, достаточно плотный, чтобы вызывать дрожь в корпусе корабля, и в то же время прозрачный — сквозь него просвечивали звезды.
Стоило ей задержать взгляд, как в тумане начинали возникать контуры лиц и рук. Призраки кричали, тянулись к ней — и исчезали. Некоторые казались до боли знакомыми: она могла поклясться, что где-то там промелькнул и Картан Сайн, последний капитан, которому она служила. Одно лицо появлялось чаще других: ее старший брат Ланник, погибший шесть лет назад, когда его торговое судно пропало в варпе на Восточной окраине.
— Зачем вы смотрите, хозяйка? — спросил кто-то из ее свиты. Октавия взглянула на это существо: неестественно высокого роста, под объемной накидкой не поймешь, то ли мужчина, то ли женщина, а лицо скрыто под грязными повязками. Еще несколько слуг притаились у двери, шепотом переговариваясь между собой, но запах их невозможно было не чувствовать: пот, вонь пропитанных кровью бинтов, едкий запах маслянистых жидкостей в бионических протезах.
— Потому что, — заговорила Октавия, — это как варп, но… но здесь я могу смотреть обычными, человеческими глазами.
Как объяснить разницу тому, в ком не было крови навигаторов? Никак.
Один из слуг медленно прошаркал поближе.
— Хозяйка, — проговорило это сгорбленное создание.
— Привет, Пес. Можешь выпроводить остальных? — Она просила не из-за запаха, потому что Пес тоже не благоухал розами, да и сама она уже не помнила, когда в последний раз мылась.
Пока Пес разгонял других слуг, взгляд Октавии вернулся к экранам. Корабль пролетал мимо безоблачной планеты, своей окраской напоминавшей ржавое железо. Можно было только гадать, какой планета была раньше, но Мальстрим превратил ее континенты в огромные плиты из металлолома, которые постоянно терлись друг о друга. Октавия рассматривала огромные каньоны, прорезавшие поверхность, и гадала, каково это — побывать в подобном мире.
— Corshia sey , — произнес за ее спиной женский голос.
В тот же миг Октавия вскочила с трона с пистолетом в руках, резко развернулась, целясь в…
— Какое оригинальное приветствие, — сказал Септим. Он положил руки на пояс с пистолетами, засунув большие пальцы под кожаный ремень. — Неужели я тебя разозлил, правда, неведомо как?
— Сколько ты уже здесь стоишь? — Октавия прищурилась. — Когда ты вошел?
— Пес только что впустил меня. Он снаружи с Маруком и остальными из твоей nishallitha  клики.
А вот это слово она знала. Nishallitha . «Ядовитый».
Септим подошел, и она позволила ему забрать пистолет. Он стоял достаточно близко, чтобы Октавия уловила его запах: свежий пот и медный привкус масла, которым он смазывал оружие Первого Когтя. Он положил пистолет на сиденье трона и взял ее за руки, обхватив ладонями в полуперчатках ее загрубевшие бледные пальцы.
— Что случилось? У тебя руки ледяные.
Ростом Октавия была ему по плечо, а потому ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Длинные волосы прикрывали большую часть хромированной аугметики у него на щеке и виске.
— Здесь везде холодно, — ответила Октавия. Трудно было игнорировать тот факт, что сейчас он стоял совсем рядом. Уже несколько месяцев — с того дня, когда Талос вынес ее из тюрьмы — она не была так близко к другому человеку. Да и в тот раз это была простая операция по спасению, которая принесла облегчение, но не поддержку и покой. Сейчас же рядом с ней был настоящий человек из плоти и крови, а не гигант-фанатик в гудящем доспехе или скрюченный мутант с зашитыми глазами.
— В чем дело? — спросил Септим. Он не брился уже два дня, и на подбородке появилась светлая щетина. По лицу видно, что он беспокоится. Октавии в голову вновь пришла непрошеная мысль: он мог бы показаться красивым, если бы не был еретиком — если бы тьма этого корабля не впиталась в самую его кровь.
— Я не привыкла к прикосновениям. — Она наклонила голову, даже не подозревая, как величественно выглядит в этот миг. От аристократического терранского воспитания было не так-то просто избавиться.
Он отпустил ее, правда, не сразу. Его пальцы медленно разжались, и вместе с ними ушло и тепло.
— Прости. Иногда я забываю, в каких исключительных условиях ты росла.
— Это одна из причин, почему я тебя терплю, — улыбнулась Октавия. — Что ты сказал, когда вошел?
Особое настроение, возникшее было между ними, исчезло. Септим прищурил здоровый глаз, и аугметический окуляр защелкал, пытаясь воспроизвести это движение.
— Я ничего не говорил. Вошел и просто смотрел. В кои-то веки ты казалась спокойной, и я не решался тебя потревожить.
— «Corshia sey », — тихо повторила она. — Что это значит?
— Это значит «берегись», — ответил Септим. — Жаргонное выражение, в родном мире легиона означавшее угрозу. Предупреждение тем, кто должен вскоре умереть: «Дыши пока», если дословно. Имеется в виду, пока можешь.
— Я так и поняла, — она изобразила улыбку. — Какие милые культурные традиции.
Септим пожал плечами; куртка его при этом зашуршала.
— Блатной язык нострамских низов. Хозяева часто им пользуются. Кто-то из команды сказал тебе эту фразу?
— Перестань уже волноваться, — она тряхнула головой и смерила его самым сердитым из всех сердитых взглядов. — И убери руки от своих пушек. Здесь не схолумная площадка, а я не ребенок, которого надо опекать и бросаться защищать, когда другие дети начинают обзываться.
Внезапно смутившись, Септим отвернулся:
— Я не хотел сказать ничего такого.
— Да ладно, — ответила Октавия тоном, который говорил, что ничего не ладно. — Забудем.
— Как скажешь, — Септим вежливо поклонился. — Кажется, ты хочешь побыть одна, так что я удаляюсь.
— Подожди .
Он остановился; Октавия кашлянула:
— Подожди минутку. Ты ведь за чем-то пришел? В последнее время ты у меня редко бываешь. — Она постаралась произнести последнюю фразу обычным голосом, так, чтобы не осталось даже намека на личную заинтересованность, но особого успеха в этом не достигла: взгляд, который Септим бросил на нее, был тому доказательством.
— Возвышенный приказал оставить тебя в покое, да и много работы навалилось. Нужно было обучить Марука, отремонтировать пять комплектов боевой брони, плюс еще оружие Первого Когтя.
От этих оправданий Октавия просто отмахнулась:
— Так чего же ты хотел?
Он нахмурился.
— Прости, но я не понимаю, почему сегодня ты такая резкая. Я хотел увидеть тебя, только и всего. — Он спрятал руку в карман куртки и после секундной заминки спросил: — Как ты себя чувствуешь?
Значит, вот в чем дело. Все как всегда. Только этого еще не хватало.
— Пожалуйста, расслабься уже. Ну хоть разок. Септим, не думаю, что сегодня у меня хватит сил на твой официоз. Мне нужен друг, а не еще один сторож. Решай, кем ты будешь, и веди себя соответственно. 
Увидев, как сжались его челюсти, она ощутила торжество, к которому примешивалось чувство вины. Она все-таки задела его за живое.
— Это не официоз, — ответил Септим, — а уважение.
— Да что бы это ни было, когда входишь, оставляй это за дверью. — Она вымученно улыбнулась, распустила волосы и снова стянула их в хвост. — Ты в последнее время смотрел, что делается, образно говоря, за окном? 
— Я стараюсь не смотреть — и тебе советую. — Пояснять свою мысль он не стал, а пошел по комнате, перешагивая через разбросанную одежду и бумажные комки — результат неудачных попыток Октавии вести дневник. — Когда ты в последний раз убиралась? Такое впечатление, что здесь прошел ураган.
— Не так уж все плохо.
— По сравнению с трюмами для рабов — да, прямо дворец принцессы. — Он наконец вынул руку из кармана и бросил что-то Октавии: — Это тебе.
Она поймала предмет обеими руками. Нечто маленькое, размером с ее большой палец, завернутое в кусок синей ткани. Ткань, судя по всему, оторвали от робы, принадлежавшей кому-то из слуг легиона. Октавия посмотрела на Септима, но он был занят тем, что один за другим выключал мониторы — все два десятка. Она медленно развернула сверток.
Внутри оказалось кольцо. Светло-бежевый костяной ободок, на поверхности выгравированы несколько крохотных и изящных нострамских рун.
— О, — только и могла сказать Октавия. Она не знала, какие чувства тут уместны: радость, удивление или недоумение, — знала лишь, что чувствует все это одновременно.
— Это в знак благодарности. — Септим отключил последний экран. — За Крит. За то, что помогла сбежать, а не убила нас всех.
— О, — сказала она снова.
— Я его выменял, — пояснил он. — На Черном рынке, само собой. — Подошел ближе, остановился у трона. — Они очень редкие. Материал плохо поддается обработке, и такие вещи изготавливают только те, кто работает на станках.
Октавия повертела кольцо в руках; вязь нострамских рун она прочитать не могла.
— А из чего оно сделано?
— Из кости. Вот это кольцо сделано из кости Кровавого Ангела — одного из тех, кто был убит при абордаже.
Октавия вновь взглянула на него:
— Ты принес мне подарок, сделанный из останков имперского героя. — Она не спрашивала, а утверждала, и на ее губах не было улыбки.
Септим, напротив, улыбнулся:
— Ну, если так сказать…
— Мне оно не нужно, — Октавия протянула ему кольцо и покачала головой, встретившись с ним глазами. — Ты просто невозможен. А еще ты идиот и… и еретик.
Обратно подарок он не принял. Он просто пошел к выходу, по пути отпихнув с дороги кучу мусора.
— Все, в чем ты меня обвиняешь, — правда.
Гнев Октавии нарастал, и она не стала его сдерживать и говорила теперь, забыв о всякой осторожности:
— Так ты хотел произвести на меня впечатление?
Септим остановился.
— Впечатление? Зачем?
Октавия окинула его сердитым взглядом:
— Ты знаешь зачем .
Его смех только усилил ее раздражение.
— Ты это всерьез, — констатировал Септим и вновь расхохотался.
— Убирайся, — она выдавила скупую улыбку, — а не то я тебя пристрелю.
Но он не убрался. Он опять подошел к ней, взял за руку и медленно, осторожно поднес грязные пальцы к губам. Поцелуй был мягким, как воспоминание о легком ветре.
— Все не так, Октавия. Ты — самый важный человек на этом корабле, и смертный приговор грозит любому, кто посмеет тебя обидеть, ибо ты самый ценный трофей легиона. Ты прекрасна — и в этом темном мире нет иной красоты. Но у меня и в мыслях не было ничего такого, я просто любуюсь тобой издали. Как я мог даже задуматься о чем-то подобном?
Он все еще держал ее за руку и, кажется, искренне веселился:
— Я не трачу время на погоню за недостижимой целью — хватило бы сил и на обычные обязанности.
Она все еще хмурилась и сдерживалась, чтобы не облизать пересохшие губы. В том, как он на нее смотрел, не было ничего неприятного, хотя Октавия и твердила себе, что это не так.
— Тебе пора идти. — Ее голос дрогнул. Трон, какие же у него темные глаза. Ну, точнее, глаз. Косматые волосы прикрывали линзу протеза.
— К тому же, я слышал, — он заговорил тише, — что от поцелуя навигатора умирают.
— Думаю, это миф, — ответила она, поглядев на него. — Но ручаться нельзя. — Склонила голову, чуть приоткрыв рот. — Навигаторы — опасные создания. Не доверяй им.
Он провел большим пальцем по ее подбородку, но ничего не сказал. Октавия вдохнула и…
…замерла, когда дверь со скрежетом открылась. В ту же секунду она неловко отшатнулась от Септима и врезалась задом в собственный письменный стол. Ковыляющей походкой вошел Пес, за ним Марук; одеяния последнего были в таком потрепанном состоянии, что он выглядел как бродяга. Чувствуя, что они не вовремя, Марук робко помахал Октавии.
— Хозяйка, — заговорил ее слуга. — Простите, хозяйка.
— Все в порядке. — Она упорно не смотрела в сторону Септима. — В полном порядке. А в чем дело? Что-то случилось?
— У вас гость, хозяйка. Я не мог его не впустить.
В комнату вступил один из воинов легиона. Броня цвета полуночи заблестела в тусклом свете; разряды молнии, нарисованные на полированной поверхности, разбегались по керамиту, как вены. Легионер был без шлема, и глаза на худом, без единого шрама лице казались на удивление выразительными несмотря на их глубокую черноту.
— Лорд Сайрион, — поклонился Септим.
— Септим, — ответил воин. — Сегодня мы причаливаем, и ты нужен в подготовительном отсеке. — Зарычав сочленениями доспеха, Сайрион указал на Марука: — И ты тоже, Нонус. Мои дорогие мастера, нас ждет трудовой подвиг.
Когда смертные вышли в коридор, легионер взглянул на раскрасневшуюся навигатора. Казалось, она пристально изучает какие-то обрывки записей на столе и целенаправленно игнорирует все остальное.
— Итак, — обратился он к Октавии. — Как поживаешь?

Два часа спустя Зеница Ада предстала перед ними во всем своем хвастливом великолепии. Еле двигавшийся «Завет» окружили фрегаты — якобы передовой отряд флота Кровавого Грабителя, — и в сопровождении этого эскорта крейсер подошел ближе к станции.
Возвышенный занял командный трон на мостике, по бокам которого расположились Гарадон и Малек, оба в громоздких терминаторских доспехах. Вокруг суетились смертные члены экипажа: стыковка такого огромного корабля со станцией требовала тщательных математических выкладок.
— Мы добрались, — медленно проговорило существо на троне.
Малек склонил голову, на что его доспех отозвался урчанием. Украшенный длинными бивнями шлем повернулся в сторону командира:
— Теперь предстоит самое сложное: уйти отсюда живыми.
Возвышенный рыкнул в знак согласия. Зеница Ада приближалась, заполняя собой оккулус, и хотя существу претило выказывать хоть какое-то восхищение этим зрелищем, факт был в том, что владения Тирана по размерам и потенциалу уступали только владениям Разорителя. Вид Зеницы вызывал в сердце демона зависть совершенно особого рода: он завидовал как прошлому этого места, так и тому, что станция олицетворяла собой теперь. Порт кишел сепаратистами, хотя и уступал в размерах другим транспортным узлам в империи Тирана.
Сама станция — звездный форт типа «Рамилис» — некогда носила название «Глаз Ханаана» и размещалась в регионе глубокого космоса, который контролировал орден Астральных Когтей. Несколько веков назад в ходе Бадабской войны, когда в регионе воцарились бесчестье и предательство, форт стал одним из многих объектов, которые захватили повстанцы, стремившиеся отделиться от Империума. В имперских архивах форт значился как уничтоженный в сражении с флотом, флагманом которого был «Аквилин», крейсер типа «Владыка». Но в терранских записях не говорилось ни слова о том, что позже пираты, расплодившиеся после разгрома Астральных Когтей, отбили поврежденный форт и отбуксировали его сквозь варп-разлом Мальстрима.
За прошедшие с тех пор века станция не только была восстановлена, но и разрослась, став гаванью для пиратов. Зеница Ада окружила собой целую планету — измененный варпом, мертвый мир Ирукхал, и теперь в ее металлических секциях обитали десятки тысяч человек, а у причалов стояли сотни кораблей.
— Меня в холод бросает оттого, что нам пришлось сюда вернуться, — признался Малек.
— Слишком много кораблей, — заметил Гарадон. — Даже для Зеницы.
Возвышенный кивнул, все так же глядя в оккулус. Топливопроводы станции утоляли голод огромных крейсеров, а по периметру курсировали эсминцы и фрегаты.
«Целый стальной континент, на котором поселились падальщики».
— Сам Гурон на станции. Иначе никак не объяснить, почему здесь столько боевых кораблей под его флагом.
— От этого наша задача легче не становится, — хмыкнул Малек.
Возвышенный заскрипел зубами.
— Начальник системы слежения, просканировать этот флот.
— Есть, милорд, — отозвался офицер из смертных.
Двери с грохотом открылись, и на командный мостик поднялись еще двое легионеров. Талос и Люкориф: первый держал оружие в ножнах и шел быстрым шагом, второй полз на четвереньках с чудовищным проворством горгульи. 
— Кровь легиона, — ругнулся Талос, глянув на оккулус. — Куда мы угодили?
— В море, полное акул, — прошипел Люкориф. — Плохо. Очень, очень плохо.
Талос запоздало отсалютовал Атраментарам, стоявшим на платформе рядом с троном Возвышенного. Люкориф формальностями себя утруждать не стал и начал расхаживать по мостику, пугая смертную команду пристальным взглядом. Плачущие окуляры на разрисованном лицевом щитке следили за происходящим с неотрывным вниманием.
— Привет, — он плотоядно посмотрел на одного из офицеров. Даже на четвереньках Люкориф был ростом с обычного человека, а благодаря доспеху и прыжковому ранцу — еще и в четыре раза массивнее.
— Здравствуйте, милорд, — ответил уже немолодой офицер, в седеющих волосах которого намечалась лысина. Он был артиллерийским старшиной и носил форму Имперского военного флота, лишенную всех знаков отличия и выцветшую со временем. Полжизни он прослужил легиону, полжизни провел рядом с Возвышенным, но личное внимание одного из хозяев заставляло нервничать даже самых стойких. 
— Я Люкориф, — проклекотал раптор, — из Кровоточащих Глаз.
— Я… знаю, кто вы, милорд.
Раптор подполз ближе; казалось, что в линзах плачущих окуляров светится жестокая радость. Офицер инстинктивно отшатнулся.
— Не надо бежать. Это было бы неблагоразумно. С людьми, которые поворачиваются ко мне спиной, происходят всякие неприятные вещи.
Офицер сглотнул:
— Чем могу служить, милорд?
— Ты чужеземец. У тебя глаза неправильные.
— Меня забрали, — офицер прокашлялся, — забрали во время налета много лет назад. Я верно служу легиону, милорд.
— Ты чужеземец, — прошипел Люкориф, — а значит, никогда не слышал, как кричит нострамский кондор, преследуя добычу. — Голова раптора дернулась, на что доспех отреагировал механическим рычанием.
Над офицером нависла вторая, более высокая тень. Старшине хватило самообладания отсалютовать:
— Лорд Талос, — пробормотал он.
Люкориф развернулся к воину, чей доспех украшали черепа и шлемы Кровавых Ангелов:
— Ловец Душ?
— Пожалуйста, не называй меня так. — Талос указал на офицера: — Этого человека зовут Антион. Он служит нам уже двадцать три стандартных года и за это время принял участие в уничтожении восьмидесяти семи имперских судов, а также в таком количестве рейдов, что я и не упомню. Я прав, артиллерийский старшина Антион Касель?
— Все верно, милорд, — вновь отдал честь офицер.
Талос кивнул и посмотрел на Люкорифа:
— Мы не играем жизнями тех, кто нам служит, раптор. — Его рука опустилась к магнитному зажиму на бедре, где был закреплен болтер Малхариона. — Из соображений целесообразности.
— Смертный и я просто разговаривали. — По голосу Люкорифа чувствовалось, что под своей демонической маской он улыбается.
— У этого смертного есть обязанности. Если нам придется открыть огонь, я бы предпочел, чтобы все артиллерийские старшины занимались делом, а не болтали с тобой.
Люкориф фыркнул и уполз прочь, скрипя доспехом.
— Спасибо, милорд, — тихо сказал офицер и снова салютнул.
Спасибо. Опять это слово, уже второй раз за год. Талос чуть не улыбнулся такой арифметике.
— Возвращайся к своим обязанностям, Касель. 
Отвернувшись от офицера, он двинулся к платформе, на которой стоял трон Возвышенного. На ретинальном дисплее мигнула руна: входящее сообщение, идентификационный глиф указывал, что это Малек из Атраментаров. Талос моргнул, активируя руну.
— Хорошая работа, — передал Малек по воксу.
— Рапторы, — отозвался Талос. — Этих зверей надо держать на цепи.
— И в намордниках, — поддакнул Малек. — Брат, хочу предупредить: Возвышенный нервничает. Гурон здесь, в Зенице.
— Понятно. — Талос прервал связь и остановился на ступенях, которые вели к трону. Только Атраментарам и самому Возвышенному позволялось стоять на самой платформе.
— Ауспекс-сканирование завершено, — доложил начальник вокса.
Глаза Возвышенного были закрыты. Его сознание вышло за пределы холодной громады корпуса и чувствовало, как «Завет» корректирует курс маневровыми двигателями и как соответственно меняется направление варп-ветра. Фрегаты эскорта разорвали строй и отошли к остальным патрульным кораблям.
«Что-то…» Возвышенный чувствовал, что там, в пустоте, есть нечто. «Нечто знакомое…»
— Говори, — приказало существо. Его черные глаза открылись. — Названия и типы отдельных кораблей неважны. Скажи мне только самое главное.
— Милорд, вражеский флот…
— Они нам не враги, — отрезал Возвышенный. — Пока еще  нет. Продолжай.
— Флот Корсаров представляет внушительную силу, но у него необычный корабельный состав. У многих крейсеров нет кораблей поддержки, а некоторые фрегаты и эсминцы, судя по всему, действуют автономно. Здесь собрались несколько флотилий: судя по эмблемам, тут присутствуют корабли по крайней мере девяти фракций. В основном это ордена-отступники Адептус Астартес и ренегаты из Имперского военного флота.
— Нет, — зарычал Возвышенный. — Здесь скрывается нечто большее.
Демон пристально вгляделся в оккулус, когтями нажимая кнопки в подлокотниках трона. На обзорном экране сменились несколько картинок с разных ракурсов.
— Вот оно, — оскалившись, рявкнуло существо. — Несмотря на эмблемы, этот корабль — не из флота Красных Корсаров.
— Он значится как «Пагубное наследие».
Возвышенный вновь покачал головой, отягощенной рогами и бивнями:
— Нет. Смотри глубже. Убери слои ауспекс-обманок.
— Провожу направленное сканирование, милорд.
Не в силах оторваться от оккулуса, Возвышенный сузил блестящие глаза. Корабль во всем своем готическом великолепии был того же типа, что и «Завет крови»: их конструкция была одинаковой, одинаковым было и мастерство их строителей. Корпус «Завета» был заложен в самом начале Великого крестового похода, еще до того, как началась унификация с помощью марсианских СШК; флот же Корсаров был построен по системным принципам, которые Марс установил за последние десять тысячелетий.
«Пагубное наследие» строили без оглядки на подобные ограничения. Его создали или в те несколько столетий самоуверенного процветания, которые пришлись на сам Крестовый поход, или в кровавое, полное ненависти десятилетие Ереси Хоруса. Как бы то ни было, корабль явно был родом из других, более древних времен, чем остальной флот.
— Милорд? — В голосе офицера слышалась тревога.
— Говори.
— Транспондерный код корабля был изменен. В его идентификационных сообщениях видны следы криптографических преобразований.
— Взломай их шифры. Сейчас же.
— Так точно, милорд.
Возвышенный снова закрыл глаза, полагаясь на шестое чувство. Это скрытое восприятие бесплотными, обманчиво мягкими прикосновениями обследовало корпус корабля, охватило психической силой все его контуры. Да, это старый — даже древний — корабль, гораздо старше других, собравшихся здесь, и благородного происхождения. Он странствовал среди звезд со времен Великого предательства десять тысяч лет назад.
— Здравствуй, охотящийся в пустоте, — прошептал Возвышенный кораблю. — Ты не должен служить этим слабакам Корсарам. Ты древнее, ты сильнее, и некогда ты был чем-то несоизмеримо большим, чем сейчас.
Нечто в сердце корабля, какое-то холодное пламя разума, хищно огрызнулось в ответ. Это сознание принадлежало огромному левиафану, и его чувства были слишком чужеродны для человеческого и даже демонического разума. Психическое вторжение извне привлекло его внимание лишь на секунду.
— Изыди, смертный червь, — приказало его громадное сердце.
Этой секундной связи оказалось достаточно. Возвышенный рывком вернулся в тело, в котором обитал, и открыл глаза, чтобы снова посмотреть на мостик.
— Милорд, шифр был примитивным, мне удалось его взломать. Этот корабль…
— Я знаю, что это за корабль, — рыкнул Возвышенный. — Точнее, чем он был раньше. Ты установил его прошлое название?
— Да, милорд.
— Произнеси его так, чтобы слышали все.
— Согласно первоначальному опознавательному коду, корабль назывался «Эхо проклятия».
Атраментары, стоявшие у трона, замерли в напряжении; Люкориф прошипел целый поток нострамской брани. Возвышенный почувствовал, как внутри него душа Вандреда зашевелилась в ответ на это имя, и глухо, влажно хохотнул.
— Да, — фыркнуло существо. — Братья, вот она, жизнь падальщиков, с которыми нам предстоит иметь дело. В своей бесконечной жадности Корсары захватили один из боевых кораблей Восьмого легиона. Посмотрите на него и скажите, что думаете.
Талос ответил первым:
— Некоторые грехи нельзя прощать. — Он повернулся к Возвышенному, и даже потрескивающий вокс не мог скрыть горячность в его голосе. Пророк стиснул зубы. — Это наш корабль. Мы не уйдем, пока не заберем его обратно.

Даже в доке «Завет» содрогался под мягким напором волн варпа, рождавшихся из эфирных энергий в ледяной пустоте глубокого космоса. Команда не могла не замечать звука, с которым нечистый солнечный ветер касался корпуса; хотя Септим многое повидал и услышал за последние десять лет, сейчас он тоже нервничал. Он проверил пистолеты и, нажав на руны боезапаса, убедился, что батареи заряжены.
— Нонус, — позвал он.
Марук прищелкнул языком, что было близко к выражению досады:
— Не думаю, что смогу когда-нибудь к этому привыкнуть.
— Это не так уж трудно, поверь. — Септим вручил ему один из пистолетов. — Ты когда-нибудь стрелял из такого?
Старший коллега Септима почесал небритый подбородок, который в недолгом времени должен был полностью скрыться под серой щетиной.
— Нет, конечно же.
— Это делается так. — Септим поднял пистолет, жестами показал, как привести его в боевую готовность, и сымитировал очередь из трех выстрелов. — Ничего сложного. Их делали для Имперской гвардии, так что принципы работы элементарны.
— Эй.
— Да? — вскинул бровь Септим.
— Не смей насмехаться над гвардией, сынок. Они все до последнего герои.
Септим улыбнулся.
— Начинаешь в этом сомневаться, если после каждой стычки с гвардейцами у твоих хозяев появляется такой запас черепов, что несколько месяцев есть чем украшать доспехи.
— Я ведь и сам хотел пойти в Гвардию.
Септим не стал развивать эту тему.
— Как я говорил, всегда держи оружие при себе. Зеница Ада — на редкость негостеприимная гавань.
Марук (все еще не привыкший считать себя Нонусом) дважды моргнул:
— Мы сойдем на берег?
— Само собой. — Септим закрепил мачете на голени. — Нам предстоит кое-что сделать. Это опасное место, но ничего с нами не случится, если будем вести себя осторожно.
— Октавия тоже пойдет?
Септим выразительно посмотрел на товарища:
— Она навигатор. Легион не может рисковать ее жизнью в такой кошмарной дыре.
— А нашими может?
— Может. И рискнет, — слуга ухмыльнулся. — Нечего откладывать, пошли.

Первый Коготь прошел по переходному коридору на станцию. У последней переборки стоял отряд воинов Тирана, охранявший вход. Цвета их доспехов — красный, черный и бронзовый — резко контрастировали с оттенками полночи и кости, в которые была выкрашена броня Повелителей Ночи.
— Глупостей не говорить, — предупредил братьев по воксу Талос.
— Мы? Да никогда, — заверил Сайрион.
Все они держали оружие наготове — в точности как и Красные Корсары у входа.
— Стойте, — приказал командир отряда. Личина рогатого шлема по очереди повернулась к каждому из Повелителей Ночи. — Что вам нужно в Зенице Ада?
Ксарл положил длинный цепной клинок на плечо и фыркнул:
— У меня встречный вопрос. А почему бы вам, худородным дворнягам, не склониться перед воинами из Первых легионов?
Талос вздохнул:
— У тебя просто талант дипломата.
В ответ Ксарл лишь хмыкнул.
— Это у вас юмор такой? — уточнил командир Корсаров.
— Нашему кораблю нужен ремонт. — Талос проигнорировал вопрос. — Мой командир поручил мне переговорить с лордом Гуроном.
Корсары переглянулись. Большинство из них были без шлемов, и покрытые шрамами лица представали во всей их страшной неприглядности. Талос разглядел в шрамах и рубцах контуры знаков, связанных с Губительными силами. Какая преданность. Какая пылкая, фанатичная преданность.
— Я узнал ваш корабль, — сказал командир отряда. — Я помню и «Завет крови», и тебя, «пророк». То, что ты сделал здесь в свой последний визит, друзей тебе не прибавило.
— Если ты нас знаешь, то незачем рассказывать, кто мы, — ответил Талос. — Пропустите нас.
— Я смотритель этого дока, — из динамиков шлема донеслось рычание Корсара. — Будь благоразумным и прояви немного уважения.
— А мы, — вмешался Меркуциан, — участвовали в Долгой войне за несколько тысяч лет до того, как ты появился на свет. Учти, ренегат, уважение — вещь обоюдная.
Корсары ощетинились и крепче стиснули рукоятки болтеров.
— И где было ваше хваленое уважение, когда вы в прошлый раз прибыли на станцию? После той встречи у некоторых моих воинов до сих пор остались шрамы. А что если я прикажу вам возвращаться на то корыто, на котором вы прилетели?
— Это было бы неразумно. Нас ждет лорд Гурон. — Талос расстегнул гермозамки и с шипением стравливаемого воздуха снял шлем. В коридоре стоял запах старого пота и машинного масла, за которым чувствовался какой-то сернистый привкус. Черные глаза Повелителя Ночи изучающе осмотрели каждого из Корсаров.
— Я признаю, что ваша гордость задета, — сказал Талос. — В прошлый раз мы повели себя не слишком уж вежливо. Но ваш хозяин уже ясно выразил свое желание, обеспечив нам эскорт. Он хочет нас видеть. Поэтому давайте заканчивать с взаимными угрозами и на этот раз обойдемся без смертей. Мы все равно пройдем на станцию — с вашего разрешения или по вашим трупам.
Все Корсары как один подняли оружие, стукнув прикладами болтеров по наплечникам. Воины Первого Когтя, не медля с ответом, активировали цепные мечи и наставили на противника пистолеты. Талос нацелил спаренный болтер, наследие Малхариона, в лицо командиру Корсаров.
— Очередной радушный прием, — хихикнул Сайрион по воксу.
— Опустите оружие, — приказал Корсар.
— Смотритель… — предупреждаще начал Талос. — Не обязательно доводить ситуацию до такого.
— Опустите оружие , — повторил тот.
— Талос, — окликнул новый голос. Из-за спин Корсаров появился еще один воин, также облаченный в доспех падшего ордена. Он протолкнулся вперед, и остальные воины приветственно кивали ему, хотя сам он до таких знаков внимания не снисходил.
Воин встал между отрядами, блокируя линию огня. Талос немедленно опустил болтер; Ксарл, Меркуциан и Узас поступили так же, но с гораздо большей неохотой.
— Брат, — сказал Корсар и протянул руку. Лязгнув доспехом, пророк обхватил его запястье в традиционном приветствии, с незапамятных времен принятом среди воинов.
— Рад тебя видеть, — ответил пророк. — Я надеялся, что ты придешь.
Корсар покачал головой.
— А я надеялся, что ты — нет. У тебя просто катастрофический талант появляться не вовремя. — Он повернулся к караульному отряду: — Отставить.
Отсалютовав, стражники подчинились. 
— Как прикажете, Живодер, — выдавил их командир.
— Пошли, — Вариэль смерил воинов Первого Когтя холодным взглядом. — Я отведу вас к лорду Гурону.  

XII
ПРОРОК И УЗНИК

— Вы отправитесь с нами к Виламусу.
— Я так и знал, что все идет чересчур хорошо, — произнес Сайрион по закрытому каналу вокса. Талос проигнорировал его слова
— Такова цена моей помощи, — добавила сидящая фигура. — Когда мы начнем осаду Виламуса, ваши силы пойдут в авангарде.
Тронный зал лорда Гурона в Зенице Ада едва ли отличался каким-либо намеком на изысканность. Оперативный центр станции переделали в покои монарха с троном на возвышении и множеством знамен крестовых походов, которые в изобилии ниспадали с потолка. Вдоль стен стояли ряды телохранителей, просителей и молящихся: людей, отступников-астартес и существ, заблудившихся в переменчивых обличиях рабского служения Хаосу. Грязный пол гордо демонстрировал свои пятна — кровь, подпалины и сероватую слизь вперемешку, а в воздухе висела вонь чего-то серного, поднимавшаяся от дыхания собравшихся воинов.
Все это накладывалось на пульсирующую боль, гудящую в черепе пророка.
— Нигде так не смердит, как в пристанище Красного Корсара, — тихо сказал по воксу Меркуциан.
Войдя на станцию, Талос вновь надел шлем.
— Мы должны согласиться с его желаниями. Если мы откажемся, Гурон нас живыми не выпустит.
— Его предложение — самоубийство, — заметил Сайрион. — Мы все об этом знаем.
— Нужно посовещаться с Возвышенным, — отозвался Меркуциан.
— Да, — улыбнулся за лицевым щитком Ксарл. — Уверен, что так и будет. Просто соглашайся, Талос. Запах этого места просачивается сквозь броню.
— Ну? — спросила фигура на троне.
Изуродованное лицо лорда Гурона смотрело с радостным интересом. Гурон был не из тех, кто скрывает эмоции, и остатки человеческого лица скривились в хитром выражении, лучившемся превосходством. Он знал, что одержал верх еще до того, как это отребье из Восьмого Легиона прибыло к нему с просьбой, и не испытывал сомнений, демонстрируя на растерзанном лице торжество. Однако даже в чудовищном ликовании не было заметно особой мелочности. Казалось, что он практически перешучивается с Первым Когтем.
Талос поднялся с колен. Позади него Первый Коготь сделал то же самое. Вариэль стоял в стороне, тщательно сохраняя на лице бесстрастную, скучающую маску.
— Будет исполнено, лорд Гурон, — произнес Талос. — Мы согласны с вашими условиями. Когда отправляемся?
Гурон откинулся на костяном троне — настоящий король-варвар из древних времен.
— Как только мои рабочие бригады вернут к жизни ваш разбитый «Завет крови». Через месяц, может быть раньше. Вы предоставите материалы?
Талос кивнул.
— Рейд на Ганг был чрезвычайно результативен, милорд.
— Однако вы сбежали от Странствующих Десантников. Был бы результативнее, если бы вы рискнули поступить иначе, а? 
— Да, повелитель, — пророк наблюдал за полководцем, жалея, что к обезоруживающей непосредственности Гурона сложно испытывать неприязнь. От израненного тела Владыки Корсаров исходила аура странного, настойчивого обаяния.
— Знаешь, я наблюдал, как «Завет» приближается, — сказал Тиран. — Подозреваю, что это интересная история: как вы позволили столь величественному кораблю превратиться в такие вот обломки.
— Так и есть, сир, — согласился Талос. — Я с радостью поведаю ее в более подходящее время.
Сухие глаза Гурона моргнули. Их оживило веселье, и наплечники загремели от тихого смеха.
— Кажется, сейчас идеальное время, Повелитель Ночи. — По всей комнате раздались грохочущие смешки легионеров. — Давай послушаем историю.
Талос сглотнул, его разум бешено работал, несмотря на боль. В словах Гурона таилась ловушка, столь же явная и грубая, сколь и неизбежная. На мгновение поддавшись дурацкому инстинкту, он чуть было не бросил взгляд на Вариэля.
— Милорд, — склонил голову пророк. — Думаю, вы уже знаете об основных обстоятельствах наших бед на Крите. Право же, для рассказа нужен кто-то с большим поэтическим даром.
Гурон облизнул мертвенные губы.
— Потешь меня. Поведай, как вы предали Черный Легион и сбежали от Кровавых Ангелов.
Вооруженная аудитория снова засмеялась.
— Будь проклят Возвышенный, что отправил нас на это, — вздохнул Сайрион.
— Он нас дразнит, — голос Ксарла теперь был низким и холодным.
Пророк не был в этом столь убежден. Он театрально поклонился, принимая свою роль в потехе над Первым Когтем.
— Простите меня, лорд Гурон. Я и забыл, как вам, должно быть, трудно получать точную информацию о войне, которую ведут Первые Легионы. Те из нас, кто шел рядом с примархами, имеют свойство забывать, насколько далекими и изолированными могут чувствовать себя младшие астартес-отступники. Я расскажу вам о приготовлениях Абаддона к грядущему крестовому походу и, разумеется, о роли Повелителей Ночи в нем. Надеюсь лишь, что и вы просветите нас насчет того, в какие игры вы и ваши пираты играли так далеко от фронтов войны.
Зал встретил слова Талоса молчанием, и Узас захихикал по воксу, будто ребенок.
— И ты еще укоряешь Ксарла за его дипломатию? — казалось, Меркуциан в ужасе. — Ты всех нас убил, пророк.
Талос ничего не ответил. Он просто смотрел на сидящего на троне военачальника. Шеренги Красных Корсаров стояли наготове, ожидая приказа открыть огонь. Вокруг их бронированных сапог носилось, квохча себе под нос, чахлое нечеловеческое создание.
Наконец Гурон, повелитель Мальстрима и крупнейшего пиратского боевого флота в восточных пределах галактики, позволил своему лицу расплыться в улыбке. Подергивающиеся мускулы и дрожащие, лишенные нервов губы искривились в ухмылке, что явно потребовало усилий.
— Жаль, что мне не довелось пройтись по Нострамо, — наконец произнес Тиран. — У меня сложилось впечатление, что у его сынов забавное чувство юмора. — Гурон постучал бронированными когтями по подлокотникам трона, издав близкий к бульканью смех.
— Как всегда, рад вас развлечь, повелитель, — Талос тоже улыбался.
— Знаешь, ты все еще ослеплен чрезмерной самоуверенностью.
— Это проклятие, — согласился пророк. Военачальник издал еще один задыхающийся гортанный смешок — звук невыплюнутой слизи, запертой в дыхательном тракте. Тонкие поршни в горле полководца, видимые за кожей, сшитой из лоскутов, щелкнув, сжались.
— А если бы я смог обойтись без вас в этом маленьком задании, легионер? Что тогда?
— Тогда вы бы помогли нам по доброте душевной, повелитель.
— Понимаю, почему Возвышенный тебя ненавидит, — вновь ухмыльнулся Владыка Корсаров.
Все разом выдохнули, напряжение в зале спало. Гурон поднялся, указывая на Повелителей Ночи огромной металлической лапой. При этом движении скачущее по залу четвероногое создание, омерзительное и безволосое, с тощими деформированными конечностями, подбежало к военачальнику и вскарабкалось по доспеху Гурона при помощи шишковатых когтей. Повелитель Корсаров не обратил на него внимания, и оно вцепилось в наспинную силовую установку, держась за нее когтистыми лапками. Выпученные глаза пристально глядели на Повелителей Ночи, неровные зубы щелкали друг о друга, издавая сбивчивый треск.
— Что. Это . За хрень? — выдохнул Сайрион.
— Не уверен, что хочу знать, — прошептал в ответ Талос.
— Выглядит так, будто кто-то освежевал помесь обезьяны с собакой. Я считаю, кто-то из вас должен сказать Кровавому Грабителю, что у него по спине ползает какая-то мерзость.
— Думаю, он знает, Сай.
Гурон вновь поманил их; при движении сочленений когти издали визг.
— Пойдемте, воины Первых Легионов. У меня есть кое-что ваше. Возможно, вы захотите на это взглянуть.

Мириады палуб Зеницы Ада кишели жизнью, но почетная стража Тирана выделила на нужды Корсаров целый уровень звездной крепости. Здесь командование Красных Корсаров разрабатывало планы нападений на Империум, пребывая под охраной самых умелых воинов Гурона. И здесь же, под бдительным оком элиты Ордена, Тиран любил держать под замком нежеланных гостей для собственного развлечения.
Они шли по тихим коридорам, лязгая подошвами по полу, взгляд Талоса блуждал по оскверненным металлическим стенам. На каждой было нанесено столько кощунственных надписей, выписанных по трафарету или выжженных на голой стали, что хватило бы на целую книгу.
Взгляд пророка не раз привлекали движения Гурона. Повелитель Красных Корсаров был изуродован и при ходьбе хромал, приволакивая ногу, однако даже в этих дерганых движениях присутствовала сдерживаемая сила. При взгляде с близкого расстояния — достаточно близкого, чтобы на тусклой броне вспыхивали отблески тошнотворного мерцающего свечения — не составляло труда понять, почему бывший Тиран Бадаба остался в живых. Некоторые воины слишком упорны, чтобы умереть.
Талос подозревал, что, будь он обычным смертным, хватило бы одного лишь присутствия Гурона, чтобы принудить его к покорности. Мало кто из военачальников излучал столь неприятную ауру угрозы, порождаемую уничтоженным лицом, вымученной улыбкой и рычанием пучков волокон в сочленениях доспеха. Но ведь мало кто из военачальников правил империей отступников, не говоря уже о звездном королевстве столь огромного размера и могущества.
— Тебя интересует что-то в моем лице, пророк?
— Ваши раны, милорд. Очень больно?
Гурон оскалился от странного вопроса. Оба воина были результатом обширной и древней скрупулезной генетической манипуляции и биохирургии, которые делали боль относительным понятием для воителей-постлюдей с двумя сердцами, тремя легкими и обыкновением плеваться кислотой.
— Чрезвычайно, — произнес повелитель Корсаров, ограничившись этим.
Терминаторы Красных Корсаров, шагавшие позади Первого Когтя с упорством танков, полностью заполняли коридор. У них под ногами суетился маленький безволосый мутант. Сайрион не переставал оглядываться на него.
— Прежде чем я вручу тебе этот подарок, — Гурон снова облизнул потрескавшиеся губы, — скажи мне, Повелитель Ночи — почему ты отважился на эту нелепую шутку в тронном зале?
Вокс-динамики шлема передали последовавший без запинки ответ.
— Твоя империя — раковая опухоль, разрастающаяся в сердце Империума, и говорят, что под твоим командованием так же много воинов, как у любого из владык Легионов, исключая только самого Магистра Войны. — Талос повернулся, чтобы взглянуть на Гурона, и целеуказатель обвел изуродованные черты лица полководца. — Не знаю, правда ли это, лорд Гурон, однако сомневаюсь, что подобный человек будет столь мелочен и груб, что даст выход злобе за несколько произнесенных слов.
Ответом стал лишь блеск веселья в налитых кровью глазах Гурона.
— Нам вообще нужен этот подарок? — спросил Ксарл по воксу у остальных.
— Нет, если это то, что я думаю, — донесся в ответ слегка рассеянный голос Сайриона. — Мелкая тварь все еще следует за нами. Могу ее пристрелить.
— Ezhek jai grugull shivriek vagh skr , — произнес Гурон, останавливая их.
— Я не владею ни одним из бадабских наречий, — признался Талос.
В ответ Гурон указал на закрытый люк своим огромным силовым когтем. Давным-давно искривленные когти покрасили в такой же красный цвет, что и керамит, но в битвах покрытие стерлось до металла, почерневшего от пламени. Тиран наклонил голову в сторону Повелителей Ночи, и свет верхних иллюминационных полос отразился от хромированных частей неприкрытого черепа.
— Здесь находится то, что я хотел вам показать, — сказал он. — Мучить его было полезно и забавно, однако подозреваю, что вам также будет приятно его увидеть. Считайте это зрелище знаком признательности за то, что приняли мое предложение.
Переборка начала подниматься, и Талос подавил желание обнажить оружие.
— Не снимайте шлемы, — предостерег Тиран.

Он не мог сказать, сколько ждал: ослепший, одинокий и испытывающий жжение от струящихся по лицу неуместных слез. Оковы не тяготили его, хоть и сжимали запястья, приковывая к стене. Боль от приступов голода тоже можно было перебороть, не обращать на нее внимания, как и на ужасную жажду, которая скребла по венам, словно песок.
Охвативший шею ошейник — вот это уже было наказание, но порожденное слабейшими. Он не видел рунических надписей на холодном металле, однако невозможно было не ощущать их эманации. В шее неотступно, словно зубная боль, стучало тук, тук, тук . Лишиться голоса и силы, которая подчинялась ему, стоило прошептать хоть слово… это было унизительно, но не более, чем еще одно унижение помимо столь многих других.
Нет. Он мог выдержать — и выдержит подобное. Мог бы даже вытерпеть вторжение чужих разумов, которые рылись в его собственном, грубые незримые щупы, отшвыривающие ментальную защиту с такой же легкостью, как ребенок-идиот рвет бумагу. Больно думать, больно вспоминать, больно делать что-либо, кроме как сосредотачивать разум на медитативной пустоте.
И все же. Он бы мог пережить это и сохранить душу нетронутой посредством хрупкой концентрации.
Но свет — это было совсем другое дело. Он знал, что кричал какое-то время, хотя и не мог оценить, сколько именно. После воплей он раскачивался назад и вперед, опустив голову на обнаженную грудь и капая кислотой сквозь стиснутые зубы. Слюна разъедала пол, и хлорная вонь растворяющегося металла лишь усиливала тошноту.
Наконец силы покинули его. Прошли недели — месяцы? — и вот он стоит на коленях, раскинув руки, запястья которых были прикованы к стене позади него, голова болтается на больной шее, из глаз капают не способные смягчить боль слезы. Свет бился о закрытые веки, словно хотел прожечь их насквозь, давления туманного белого сияния хватало, чтобы вызвать слезы из глаз существа, которое в других обстоятельствах было лишено жалости.
Сквозь дымку боли и мутную путаницу мыслей узник услышал, как дверь камеры снова открывается. Он сделал три медленных вдоха, словно те могли изгнать боль из его тела, и выдохнул слова, возможность произнести которые ждал всю вечность бескровного распятия 
— Когда я освобожусь, — выплюнул он вместе с нитками слюны, — то убью всех вас до единого.
Один из мучителей приблизился. Он расслышал это по урчанию сочленений доспеха, тихому скрежету механических мышц.
— Athrillay, vylas , — прошептал палач на мертвом языке мертвого мира. Но его пленители не знали этого наречия.
Узник вскинул голову, слепо глядя перед собой, и повторил сказанные ему слова.
— Здравствуй, брат, — произнес он.

Талосу не хотелось представлять себе страдания узника. Его собственный ретинальный дисплей силился приглушить безжалостно-яркий свет камеры, и даже находясь под защитой лицевого щитка, он ощущал жжение от слез, вызванных тягостной яркостью.
Повелитель Ночи сжал закованные в броню пальцы на отросших сальных волосах пленника и запрокинул его голову назад, обнажив покрытое потом горло. Он зашипел по-нострамски, понизив голос, чтобы избежать нежелательных ушей.
— Я поклялся убить тебя при следующей встрече.
— Я помню, — улыбнулся через боль Рувен. — Теперь у тебя есть шанс, Талос.
Пророк вытащил гладий и прижал лезвие к щеке узника.
— Назови хоть одну причину не сдирать кожу с твоих предательских костей.
Рувен выдавил смешок. Когда он затряс головой, меч скользнул по плоти, нанеся неглубокий порез.
— У меня нет для тебя никаких причин. Не будем притворяться, что я стану умолять сохранить мне жизнь, и поступай, как хочешь.
Талос отвел клинок. Какое-то мгновение он ничего не делал, лишь наблюдал, как капля крови ползет по стали.
— Как они тебя схватили?
Рувен сглотнул.
— Магистр Войны вышвырнул меня. За неудачи на Крите.
Талос не удержался от кривой ухмылки, которая так и осталась на его лице.
— И ты побежал сюда ?
— Ну конечно. Куда же еще? Какие еще убежища для нам подобных обладают такими размерами и масштабами? Таким потенциалом? Мальстрим был единственным разумным ответом, — лицо узника исказилось в оскале. — Я не знал, что кто-то из моих бывших братьев так испортил репутацию Восьмого Легиона среди Корсаров.
Талос продолжал наблюдать, как кровь течет вниз.
— Последний визит сюда не прибавил нам друзей, — сказал он. — Но Гурон взял тебя в плен не поэтому, так? Эти слова могут стать твоими последними словами, брат. Лжи не место при прощании.
Какое-то время Рувен молчал. Затем раздался свистящий шепот.
— Взгляни на меня.
Талос послушался. На его визоре замерцали потоки биоданных.
— Ты обезвожен до степени повреждения тканей, — заметил он.
Пленник фыркнул.
— В самом деле? Тебе следовало стать апотекарием.
— Правду, Рувен.
— «Правду». Если бы это было так просто. Гурон позволил мне остаться в Зенице Ада, если я поделюсь тайнами, которые десятилетиями извлекал из варпа. Сначала я согласился. А потом вышла… размолвка, — сухие губы андрогинного лица Рувена растянулись в улыбке. — Трое Корсаров умерли, призывая обитателей варпа, которые были во много раз могущественнее, чем они могли контролировать. Трагедия, Талос. Такая трагедия. Эти глупцы-дилетанты явно считались многообещающим кандидатами в библиариум Гурона.
Некоторое время пророк пристально глядел на колдуна.
— Ты еще здесь, брат, — произнес Рувен. — Я тебя слышу.
— Я еще здесь, — согласился Талос. — Пытаюсь отличить правду от твоей лжи.
— Я сказал тебе правду. Чего ради мне лгать? Они заковали меня здесь, кажется на месяцы, и давят светом на глаза. Я не вижу. Не могу двигаться. Абаддон отверг меня, лишив поста в Черном Легионе. С чего мне тебе лгать?
— Вот это я и намереваюсь выяснить, — отозвался Талос и поднялся на ноги. — Потому что я тебя знаю, Рувен. Правда — проклятие для твоего языка.

— Предатель-находка, не правда ли? — поинтересовался лорд Гурон. — Я с ним почти что закончил, он больше не забавляет меня. Думаю, теперь он мало что скрывает от моих колдунов. Они выдрали из его разума все знание, какое им было нужно.
— В чем состояли его преступления? — Талос обернулся на коленопреклоненную фигуру бывшего брата, купавшуюся в ослепительном сиянии.
— Из-за него погибли три инициата, и он отказался делиться своим знанием. Пришлось… поощрить… его к этому иными методами, — мертвенные черты Кровавого Грабителя растянулись в улыбке. — Сделать его беспомощным само по себе было непросто. Пребывая в ошейнике, как сейчас, он не представляет угрозы. Он не в силах шептать в варп, чтобы призвать свои силы. Ограничение варп-колдовства было первой мерой предосторожности, которую я предпринял непосредственно перед тем, как ослепить его.
— Будь осмотрительнее, — предупредил Сайрион. — Это предупреждение: такая судьба ждет нас, если мы предадим Корсаров.
— Если? — отозвался по воксу Талос. — У них «Эхо проклятия». Я без него не уйду.
— Ну, хорошо. Когда  мы их предадим.
В ответ Талос отправил по воксу щелчок подтверждающего импульса.
— Пусть гниет тут, — обратился пророк к повелителю Корсаров. — А что с его доспехами и оружием?
Растянутые губы Гурона скривились.
— Его боевое снаряжение у меня. Считайте еще одним жестом доброй воли, что я предлагаю его вам.
Рувен издал стон, который стих, едва сорвавшись с ослабевших уст. Он загремел цепями, впервые за многие недели решив попробовать оковы на прочность.
— Не оставляйте меня здесь…
— Гори в варпе, предатель, — усмехнулся в ответ Ксарл.
— Благодарю за подарок, — сказал Талос Гурону. — Всегда приятно видеть, как предатели пожинают то, что посеяли. Убей его, если хочешь. Нам безразлично.
— Талос, — прошептал Рувен имя. Со второй попытки оно стало воплем. — Талос .
Пророк повернулся к узнику, ретинальный дисплей вновь начал компенсировать безумное сияние. Теперь Рувен глядел на него. Кровь бежала по щекам двумя ручейками, свет выжигал чувствительную ткань внутри глаз.
— Мне казалось, ты говорил, что не станешь умолять сохранить тебе жизнь, — произнес Талос.
Прежде чем Рувен смог ответить, люк захлопнулся, закрыв его в камере наедине с собственными криками.  

XIII 
ВОЗРОЖДЕНИЕ

Септим пригубил питье, заставляя себя совершить внезапно оказавшееся сложным привычное действие собственно глотания. Вполне вероятно, что пойло гнали из машинного масла.
Так или иначе, бар был одним из множества на борту Зеницы Ада и не отличался от сотен таких же грязных притонов. В полутьме перемешались мужчины и женщины, которые пили всякую мерзость, смеясь, споря и вопя на дюжине различных наречий.
— О, Трон, — прошептал Марук.
Септим нахмурился.
— Не произноси это здесь, если хочешь остаться в живых.
Старший из двоих указал на грациозную девушку на другом конце комнаты, переходившую от стола к столу. Волосы ниспадали на обнаженную спину безупречным шелковистым белым водопадом, а бедра с подчеркнутой женственностью покачивались при каждом шаге. 
— Не разговаривай с этим, — покачал головой Септим. На мгновение Маруку показалось, что он видит на лице слуги улыбку.
Этим?  Не говорить с этим? 
Однако девушка заметила интерес Марука.
— Friksh sarkarr ? — промурлыкала она, приблизившись, платье из потрепанных кожаных полос шелестело об ее собственную кожу молочного цвета. Белые, словно чистый фарфор, пальцы коснулись его небритой щеки. Она кивнула своим мыслям, будто соглашаясь с чем-то.
— Vrikaj ghu sneghrah ? — у нее был юный голос девочки, которая скоро станет девушкой.
— Я… я не…
Она заставила его умолкнуть, плотно прижав бледный кончик пальца к его сухим губам.
— Vrikaj ghu sneghrah… sijakh …
— Септим… — сглотнул Марук. Ее широко раскрытые глаза были насыщенного зеленого цвета, как леса, которые ему доводилось видеть только на гололитах. Кончик пальца имел вкус неизвестного пряного мускуса.
Септим прокашлялся. Девушка повернулась с изяществом призрака, облизнув губы раздвоенным языком.
— Trijakh mu sekh? 
Раб отвел в сторону край куртки, продемонстрировав висящий в набедренной кобуре пистолет. Он нарочито медленно покачал головой и указал на другой стол.
Девушка сплюнула на пол возле его ботинка и удалилась крадущейся походкой, виляя бедрами.
— Она не такая, как все… — Марук наблюдал за ее уходом, с вожделением созерцая все выставленные напоказ прелести.
— Меняющая кожу, — Септим поморщился от вкуса выпивки. Он больше не глотал, но вкус при соприкосновении с губами был достаточно странным даже для того, чтобы притворяться. — Видишь, как сшита кожа, в которую она одета?
— Ага.
— Это не звериная кожа.
Марук следил за тем, как девушка проводит ногтями по загривку мужчины с грубой внешностью.
— Не думаю, что смогу тут долго находиться, — заметил он. — Вон у той жирной твари на том конце комнаты слишком много глаз. Вокруг бродит красивая девочка со змеиным языком, которая одета в человеческую кожу. Здесь все вооружены до зубов, а унылый ублюдок под соседним столиком выглядит так, будто умер пару дней назад.
— Успокойся, — теперь Септим смотрел на него в упор. — Расслабься. Мы в безопасности, пока не привлекаем к себе внимания. Если поддашься панике, мы покойники еще до того, как с твоих губ успеет сорваться первый крик.
— Все будет хорошо, — Марук успокоил себя, сделав глоток. От этого по пищеводу разлилось приятное тепло. — Хорошее пойло.
Лицо Септима приобрело красноречивое выражение.
— Что? — спросил Марук.
— Вполне вероятно, что это перегнанная крысиная моча. Постарайся пить не слишком много.
— Хорошо. Ну конечно, — он снова незаметно оглядел помещение. Еще один из завсегдатаев, казалось, был слишком мал для собственного скелета: кости выпирали из плоти на каждом суставе и даже по длине хребта и на натянутой коже щек. — Знаешь, твой господин был прав.
— В чем?
— Насчет побега, пока мы пришвартованы. Застрять тут было бы хуже, чем остаться на «Завете». Трон…
Септим поморщился.
— Перестань так говорить.
— Извини. Слушай, тебе вообще говорили, на что согласился Легион?
В ответ Септим пожал плечами.
— Первый Коготь пообещал, что Легион примет участие в какой-то осаде. Они называют это Виламусом. 
— Планета? Вражеский флот? Город-улей?
— У меня не было возможности спросить.
Взгляд Марука вернулся обратно к красивой девушке.
— А таких… людей много?
Септим кивнул.
— Освежевывание плоти — одна из обычных традиций многих культов. Вспомни, так делает даже Легион. Церемониальный плащ лорда Узаса когда-то был королевским семейством какого-то незначительного захолустного мирка, который был разграблен «Заветом».
— Ты имеешь в виду, что плащ когда-то им принадлежал?
— Нет. Он ими был . Впрочем, меняющие кожу довольно заурядный культ. Главным образом мутанты. Избегай их любой ценой.
— Я думал, она хотела…
— Хотела, — живой глаз Септима бросил взгляд на дверь, и слуга поправил серебряное кольцо на пальце. — Но после этого она бы тебя освежевала. Пошли.
Марук последовал за Септимом к дверям. Молодой раб потянулся назад, чтобы распустить хвостик, позволив нечесаным волосам упасть на подбородок и частично скрыть изящную бионику.
— Держи оружие наготове, — произнес он. — Нельзя знать заранее, когда кто-нибудь на нас обидится.
— Ты до сих пор так и не сказал, зачем мы здесь, — прошептал Марук.
— Вот-вот узнаешь.

Октавия вздохнула — после этого ей показалось, будто она стала легче. 
Закрыв глаза и откинув голову назад, она выдохнула и словно выпустила наружу месяцы напряжения.
Теплая вода лилась на лицо, щекоча веки, стекая по губам и подбородку приятными ручейками. У нее не было ничего на замену мылу, однако даже это не уменьшало ее энтузиазм. Она терла тело грубой губкой и буквально ощущала, как с кожи слезает грязь от месяцев неряшливости. 
Когда «Завет» встал в док и получил свежие запасы воды, заполненные резервуары сняли нагрузку с выработанных очистных систем.
Хотя для этого неожиданно потребовалась смелость, Октавия рискнула глянуть на свое тело. Вопреки ожиданиям, она не походила на чахлое привидение, однако кожа была бледной, а под ней виднелись синие дорожки вен. И все же ей пришлось признать, что чувствует она себя хуже, чем выглядит. Питательная каша, служившая основной пищей на борту корабля, явно была полезнее, чем можно было бы предположить по ее вкусу, напоминавшему наждачную бумагу.
Наморщив нос, она вытащила из пупка небольшую пушинку того же полуночно-синего цвета, как одежда рабов Легиона. "Прелестно". 
Тихо рассмеявшись, она смахнула ее прочь.
— Хозяйка? Вы звали?
Октавия, вздрогнув, подняла глаза, инстинктивно прикрывшись руками и пытаясь скрыть наготу от глаз постороннего. Одна рука закрыла обнаженную плоть, а другая взлетела ко лбу, накрыв ладонью все, что было ниже линии волос.
Но неверное зрение, данное генетическим даром, мельком зацепило нечто — проблеск, тень человека или чего-то похожего на него. Она увидела отпечаток его разноцветной души в в мучительно бурлящем повсюду вокруг варпе.
Она поглядела на этого кого-то, прямо на него, пусть даже на мгновение ока, своим истинным глазом.
Слуга, который стоял на краю общего помещения для мытья, издал гортанный, захлебывающийся звук. Он потянулся к горлу трясущимися руками, давясь воздухом, который более не мог вдохнуть. По забинтованному лицу начала двигаться темнота: влажная расползающаяся темнота, исходящая из черных глаз и раскрытого рта слуги. Кровь запятнала грязную ткань за считанные мгновения, залив повязки зловонной краснотой.
Охваченный спазмами, он ударился о стену позади себя, колотясь затылком о сталь. Замотанные руки вцепились в голову, сдирая бинты и открывая поразительно человеческое лицо, ставшее фиолетовым от удушья. С губ старика смрадным потоком хлынула кровавая рвота, забрызгивая влажный пол помещения.
Человек лежал, мыча, подергиваясь и истекая кровью, а на нее все еще лилась теплая вода.
Она сглотнула, не отводя от него человеческих глаз, а в комнату, сгорбившись, вошел другой слуга. Тот не удостоил ее ни единого взгляда и прохромал к умирающему старику, держа в руках потертый дробовик. Он вставил обрезанный ствол в зияющий и извергающий кровь рот старого слуги и нажал на спусковой крючок. Комната на несколько секунд загудела от эха выстрела. Останки старика — а выше шеи очень мало что осталось— осели без движения. 
— Это не моя вина, — выдохнула Октавия, испытывая ошеломление, злость и стыд одновременно.
— Я знаю, — сказал Пес. Он повернулся к хозяйке, остановив на ней слепые глаза. Она продолжала испытывать странное нежелание опускать руки. Обе.
— Я велела вам всем ждать снаружи.
— Я это тоже знаю, — Пес дослал патрон с резким «клик-чак ». Стреляная гильза зазвенела по грязному полу, дымясь и перекатываясь, пока не остановилась у стены. — Телемаху было очень больно. Я вошел только для того, чтобы это прекратить. Я сейчас уйду, хозяйка.
— Думаю, я закончила… — Она отвернулась от обезглавленного тела и пятна, которое осталось на металлической стене.
Однако она не ушла вместе с Псом. Она осталась в комнате с мертвецом, приложив руки к стене душевой и опустив голову под струю воды. Волосы, которые уже почти достигали локтей, свисали покровом черного бархата. 
Раньше ей не доводилось убивать свои глазом. Единственная попытка окончилась неудачей — во время ее пленения много месяцев тому назад, когда Талос уволок ее в новую жизнь, держа рукой за горло. На нее горько-сладкой волной нахлынули все истории, которые она слышала годами. Матросские байки, которые члены экипажа Картана Сина рассказывали друг другу, думая, что она не слышит. Предостерегающие рассказы, передаваемые всем отпрыскам Навис Нобилите во время разностороннего обучения. То, чему ее не обучали учителя, но во что, как оказалось, она поверила после чтения старых семейных записей.
Навигатор не может убить без последствий . Так говорилось в историях. 
Кровь моей крови, не дай своей душе запятнать себя подобным деянием.  Слова ее отца.
И запись в старинном журнале Мерваллион, более убийственная, чем все остальное: «Каждый смертельный взгляд — маяк для Нерожденных, свет в их тьме» .
Она не глядела на тело. В этом не было необходимости. Его спокойная сидячая поза была вытравлена у нее в памяти, выцарапана в сознании с причудливой бесповоротностью.
Пощипывание в горле стало единственным настойчивым предупреждением, в котором она нуждалась — спустя несколько секунд Октавия стояла на коленях, ее рвало в ржавый сливной желоб дневной порцией каши. Слезы смешивались с падающей водой и терялись в потоке, оставаясь тайной для всех, кроме нее самой.

В апотекарионе Корсаров кипела бурная деятельность. На многочисленных хирургических столах находились жертвы бесконечных дуэлей и жестоких разногласий на борту Зеницы Ада. Большинство из них было людьми, хотя хватало и прочих, которые занимали в системе органического мира отдельные места мутантов.
Делтриан продвигался сквозь хаос, прикрыв капюшоном лицо и ухмыляясь всему, что видел. Позади него шли Талос и Вариэль, оба воина демонстративно выполняли роль сопровождающих. Техноадепт сделал краткую паузу, чтобы указать на очередной установленный на потолке автохирургический модуль, механодендриты которого свисали вниз неприятным клубком паучьих лап.
— Нам нужен такой для стереотаксических процедур, вместе с шарнирными конечностями A, D и F. 
За троицей следовал сервитор с мутными глазами, облаченный в такое же одеяние, как у Делтриана. Он согласно пускал слюни, записывая пожелания хозяина во внутреннюю базу данных.
Делтриан снова остановился, подобрав серебристый инструмент.
— Тиндаллер. Семи штук должно хватить. Потребуется такое же количество окклюдеров.
Сервитор пробормотал очередное подтверждение.
Вариэль напрягся, когда за его медицинский наруч схватилась рука Корсара. Тонкие черты лица скривились в хмурой гримасе.
— Не прикасайся ко мне. Твоими ранами скоро займутся, — Вариэль плавно высвободился, борясь с желанием отсечь воину пальцы в наказание. Через секунду он вернулся к Талосу. — Должно быть, ваша аппаратура на «Завете» практически бесполезна, раз вам от нас столько всего нужно.
— Ты прав. Сражения и бездействие разрушили почти все, что у нас было. В последнем бою мы потеряли отделение, выбивая абордажную команду Кровавых Ангелов из убежища в помещениях апотекариона. Ты представить себе не можешь, сколько вреда нанесли глупцы в красном, даже без учета погибшего Когтя, у которого не получилось убить их.
— Криотом, — прервал его Делтриан. — Интересно.
Вариэль не обратил на него внимания.
— Талос, «Завет» — это развалина, которую удерживает в целостности только чудо. И ты начинаешь выглядеть так же.
Талос прошел мимо очередного стола, остановившись, чтобы перерезать горло привязанному рабу и не дать тому умереть, захлебнувшись собственной кровью. Повелитель Ночи слизнул кровь с гладия и ненадолго озарил свои чувства мерцающими остаточными образами из воспоминаний чужого разума.
Захламленная комната, тепло безопасности. Траншея, сверху сыплются грязь и шрапнель, холодные руки сжимают саблю. Тошнотворно человеческие ощущения сомнения, страха и слабости, рукой не пошевелить… Как эти люди жили и функционировали со столь спутанным сознанием? 
Он сделал один глоток, не больше, и прозрения были тонкими, как туман. Они слегка обволокли его чувства и быстро угасли.
— Шрамы? — поинтересовался он у Вариэля, вновь убрав в ножны гладий и проведя кончиком пальца в перчатке по бледной рубцовой ткани сбоку лица.
— Не шрамы. Как бы она ни была повреждена кожа, она срослась и отметины станут еще менее различимы. Я говорю об отпечатке боли на твоем лице, которые труднее заметить необученному взгляду.
Вариэль поднес перчатку к лицу Талоса, он был слишком умен, чтобы осмелиться притрагиваться к другому воину. Пальцы разошлись полумесяцем, словно удерживая над виском Повелителя Ночи сферу.
— Тут, — произнес он. — Боль исходит отсюда, вспыхивая у тебя под кожей в ритме биения пульса и двигаясь по венам, словно по туннелям, к остальной части черепа.
Талос покачал головой, однако не возразил.
— Как апотекарий ты лучше, чем я когда-либо был.
— В чем-то почти наверняка, — Вариэль отвел руку. — Насколько я помню, тебе не хватало терпения.
Талос не стал спорить. Несколько мгновений он наблюдал за Делтрианом. Техноадепт смотрел на мечущегося человека, явно заинтригованный аналитическим столом, на котором лежал раненый.
— Головная боль усиливается, не так ли? — спросил Талоса Вариэль.
— Как ты узнал?
— Твой левый глаз раздражен, слезные протоки на несколько миллиметров шире, чем на другом. Водянистая влага передней камеры начинает мутнеть, что указывает на присутствие частиц крови. Cмертные пока что не видят эти изъяны, однако признаки налицо.
— Сервиторы восстановили мой череп после стычки с Дал Карусом и Третьим Когтем.
— Заряд из болтера?
Талос кивнул.
— Попал в шлем. Снес мне часть головы, — он сделал рубящее движение вдоль виска. — Первый час я держался на болеутоляющих и адреналиновых инъекторах. После этого пробыл без сознания три ночи, пока медицинские сервиторы проводили реконструкцию.
Ухмылка Вариэля была настолько близка к улыбке, насколько у него это получилось.
— Их работа несовершенна, брат. Впрочем, полагаю, что обстоятельства едва ли складывались в твою пользу.
Повелитель Ночи испытал назойливую потребность пожать плечами.
— Я все еще жив, — сказал он.
— Разумеется. Пока что.
Талос пристально поглядел на апотекария .
— Продолжай…
— Боль, которую ты испытываешь — это давление на мозг, вызванное дегенерацией кровеносных сосудов, часть из которых раздута, а другие, скорее всего, на грани разрушения. Изменение формы черепной коробки также вносит свой вклад, и если давление продолжит возрастать, тебя, вероятнее всего, ждет кровоизлияние из глазной полости, которое произойдет после того, как глаз будет выдавлен из глазницы возрастающим напряжением. Также ,скорее всего, деградирующих кровеносных сосудов мозга и прилегающие ткани начнут в какой-то степени отмирать, и ты станешь страдать церебральными вазоспазмами. Впрочем, я могу исправить несовершенную… поправку сервиторов… если пожелаешь.
Талос вскинул черную бровь, его лицо было еще бледнее обычного.
— Я не доверю помогать мне облачаться в доспех никому из своего отделения, а все они носят крылатый череп Нострамо. С чего мне доверять воину с рукой Гурона на плече копаться у меня в мозгу?
Из глаз Вариэля исчезло веселье.
— Из-за Фриги, Талос. Потому что я тебе все еще должен.
— Благодарю за предложение. Я его обдумаю.
Вариэль ввел команду в перчатку нартециума.
— Я за этим прослежу. Если мой прогноз верен, отказ будет означать, что к концу солнечного года ты умрешь.
Ответу Талоса помешал Делтриан, который медленно возвращался к ним, издавая урчание непрерывно работающей аугметики и шелестя одеяниями.
— Я подобрал необходимые данные, — сообщил он с горделивым дребезжанием.
Вариэль отсалютовал, прижав кулак к нагруднику.
— Я отнесу данные моему господину. Лорд Гарреон надзирает за пополнением припасов вашего корабля.
Талос поймал себя на том, что массирует висок большим пальцем. Издав раздраженное рычание, он надел шлем, защелкнул его и погрузил свое восприятие в согревающее гудение авточувств доспеха.
— Я сопровожу тебя обратно на «Завет», техноадепт. Мне нужно лично доложить Возвышенному.
— Подумай над моими словами, брат, — сказал Вариэль.
Талос кивнул, но ничего не сказал.

Марук догнал Септима, обнаружив, что пробираться по переполненному коридору труднее. Также он еле сдерживал отвращение, не давая ему проявиться на лице. Некоторые из проходивших мимо созданий не стеснялись собственных мутаций. Он чуть было не столкнулся с тщедушной чернокожей женщиной, которая обругала его. У нее было дряблое, колышущееся лицо, похожее на плавящийся жир. Он пробормотал что-то неопределенно-извиняющееся и поспешил дальше. Куда бы он ни повернул голову, пряная вонь пота смешивалась с привкусом пролитой крови. Люди — и «люди» тоже — вопили, рычали, толкались и смеялись со всех сторон.
Септим протянул руку и схватил за плечо очередного прохожего, остановив молодую женщину. Та обернулась, прижав к толстому животу пустое ведро из пластека.
— Jigrash kul kukh? — спросил слуга.
Она покачала головой.
— Низкий готик? — предпринял еще одну попытку Септим.
Она снова покачала головой, глаза расширились при виде едва различимой за его ниспадающими волосами обширной бионики. Она потянулась потрогать, отбросить волосы в сторону, но он мягко шлепнул ее по руке.
— Operor vos agnosco? — спросил он.
Она прищурилась и кивнула, коротко дернув головой.
Чудесно, подумалось Септиму. Какой-то захолустный вариант высокого готика — языка, который он в любом случае едва знал.
Слуга осторожно подвел женщину, которая, похоже, была одета в мешанину из различных награбленных имперских одеяний, к краю широкого прохода. Потребовалось несколько минут, чтобы объяснить, что ему нужно. В конце сбивчивого изложения она снова кивнула.
— Mihi inzizta , — сказала она и сделала знак следовать за ней.
— Ну, наконец-то, — тихо произнес Септим. Марук вновь двинулся следом. Вглядевшись в ведро женщины, он понял, что оно не совсем пустое. На дне постукивали три плода, похожие на маленькие коричневые яблоки.
— Тебе была нужна торговка фруктами? — спросил он Септима, и по выражению лица было видно, о чем он думает: что второй слуга спятил.
— Помимо прочего, да, — тот не повышал голоса в толпе.
— Не скажешь, зачем?
Септим бросил через плечо пренебрежительный взгляд.
— Ты слепой, что ли? Она беременна.
Рот Марука приоткрылся.
— Нет. Ты же не серьезно.
— Как, по-твоему, Легион делает новых воинов? — прошипел Септим. — Дети. Нетронутые порчей дети.
— Прошу тебя, скажи, что ты не…
— Марук, я тебя здесь оставлю , — тон Септима стал ледяным. — Клянусь, если ты все еще больше усложнишь, я тебя здесь оставлю.
Трое свернули в прилегающий коридор, женщина вела их, продолжая сжимать ведро. Тут было менее людно, но все равно слишком много свидетелей. Септим выжидал момента.
— Что ты ей сказал? — наконец, спросил Марук. 
— Что хочу купить еще фруктов. Она ведет нас к другому торговцу, — он снова глянул на пожилого мужчину, и его голос оттаял. — Этим занимаемся не только мы. По всей станции верные Когтям слуги играют в такую же игру. Это… это просто то, что нужно сделать.
— Ты так уже делал?
— Нет. И планирую сделать все правильно, чтобы вскоре не пришлось делать снова.
Марук не ответил. Они шли еще несколько минут, пока не поравнялись с маленьким и темным боковым туннелем. 
Человеческий и аугметический глаза Септима медленно оглядели вход в коридор. Если он не сильно сбился с пути в ужасном лабиринте, то проход должен был вывести их обратно к кораблю быстрее, чем возвращение по этой магистрали.
— Готовься, — шепнул он Маруку и снова похлопал женщину по плечу, коснувшись края шеи серебряным кольцом на пальце. Она остановилась и обернулась.
— Quis? — казалось, она в замешательстве. Толпа продолжала проплывать мимо, и она прижимала ведро к животу.
Септим молчал, наблюдая, как ее веки опускаются. Как только глаза начали закатываться, он плавным движением подхватил ее, удержав в вертикальном положении. Всем наблюдателям — тем немногим, кто вообще обращал внимание, направляясь по своим делам — показалось, что он внезапно обнял ее.
— Помоги, — скомандовал он Маруку. — Надо доставить ее на корабль, пока она не пришла в чувство.
Марук подхватил выскользнувшее из безвольных пальцев ведро. Они оставили его у стены коридора и понесли женщину между собой, положив ее руки себе на плечи. Ноги двигались механически, глаза перекатывались, как у пьяной. Она шла с похитителями навстречу новой жизни в рабских трюмах «Завета крови».

Октавия плотно запахнула куртку, выходя из общего помещения для мытья. В коридоре ждало своей очереди к перезаполненным очистным стойкам несколько смертных членов экипажа, которых не пускали внутрь вооруженные слуги. По очевидным причинам она должна была мыться в одиночестве. Эти причины были известны экипажу, но, казалось, только усиливало их неприязнь к ней.
Когда Октавия вышла в коридор, большинство из них отвели глаза. Несколько сделали суеверные жесты, отгоняя зло, что показалось ей странным, учитывая то, где жили эти люди. Она тихо попросила двоих слуг забрать из комнаты тело Телемаха и избавиться от него так, как они посчитают нужным.
Она уходила, а у нее за спиной шептались на нострамском. За всю свою уединенную жизнь она еще никогда не ощущала себя настолько одинокой. По крайней мере на «Звездной деве» никто не испытывал к ней ненависти. Боялись, разумеется, поскольку страх перед присутствием навигатора был столь же неоспоримым наследием ее рода, как и третий глаз. Но здесь все было иначе. Они испытывали к ней отвращение. Даже корабль презирал ее. 
За ней по пятам скакал Пес. Какое-то время они шли молча. Ее не заботило, куда она направляется.
— Теперь вы пахнете очень по-женски, — безучастно произнес Пес. Она не стала спрашивать, что это означает. Вероятно, это вообще ничего не значило. Всего лишь еще одно его ослепительно-банальное суждение.
— Не думаю, что хочу продолжать так жить. — сказала не сбавляя шага и глядя на стены поверх его головы.
— Нет выбора, хозяйка. Нет другой жизни.
Трон, ее глаз болел. Под повязкой неуклонно усиливался раздражающий зуд. Требовалось предельное напряжение, чтобы не вцепиться в кожу вокруг закрытого глаза, успокаивая больное место ногтями.
Октавия продолжала идти, без разбора сворачивая то налево, то направо. Она была готова признать, что предается жалости к самой себе, но чувствовала, что за последнее время заслужила такую поблажку.
Вдалеке она услышала слабый визг, судя по звуку, кричала женщина, но он слишком быстро оборвался, чтобы можно было сказать наверняка. Где-то поблизости, приглушаемые толстыми металлическими стенами, начали выбивать глухой промышленный ритм молотки, или что-то вроде них.
Глаз вновь затрепетал так, что закружилась голова. Теперь ее тошнило от боли.
— Пес? — она остановилась.
— Да, хозяйка.
— Закрой гла… Забудь.
— Да, хозяйка, — он перестал хромать и осмотрелся, пока Октавия снимала повязку. Кожа на лбу была липкой от пота, плоть практически горела от прикосновений. Она дунула вверх, но это ничего не дало, только всколыхнуло несколько влажных прядей и заставило ее почувствовать себя по-дурацки. И уж точно не охладило.
На нос закапал пот. Она стерла его и заметила на пальцах темное пятно.
— Трон Бога-Императора, — выругалась она, глядя на руки. Пес задрожал от проклятия.
— Хозяйка?
— Мой глаз, — произнесла она, вытирая руки о куртку. — Он кровоточит.
Слова повисли в воздухе между ними, а лязг ударов стал громче.
От прикосновения ко лбу она поморщилась, но все же провела повязкой по раздраженной плоти. Строго говоря, глаз не кровоточил. Он плакал. Кровавые капли были его слезами.
— Где мы? — спросила она дрожащим голосом, ее дыхание туманом заклубилось перед лицом.
Пес принюхался.
— Апотекарион.
— Почему так холодно?
Сгорбленный раб вытащил из-под лохмотьев свой потрепанный дробовик.
— Не знаю, хозяйка. Мне тоже холодно.
Она заново надела повязку, а Пес прицелился в бесконечные тени.
Перед ними со скрежетом распахнулась на тяжелых шестернях массивная переборка, ведущая в апотекарион. Исходящий изнутри звенящий стук стал более громким и реальным.
— Пес? — теперь она шептала.
— Да, хозяйка?
— Тише…
— Простите, хозяйка, — прошептал он. Тупорылый дробовик следил за раскрытой дверью и тем, что открылось за ней. Во мраке стояли голые и безмолвные хирургические столы.
— Если увидишь там рожденную в пустоте, я хочу, чтобы ты ее застрелил.
— Рожденная в пустоте мертва, хозяйка, — он глянул через плечо, беспокойно наморщив обезображенное лицо.
Октавия чувствовала, что теперь кровь бежит у нее по носу, пощипывает губы и капает с подбородка. Бандана не создавала ей препятствий, это была всего лишь жалкая повязка. Она уже насквозь пропиталась и никак не мешала медленному просачиванию.
Приблизившись к открытой двери, она достала собственный пистолет.
— Хозяйка.
Она бросила взгляд на Пса.
— Я пойду первым, — заявил тот. Не дожидаясь ответа, он направился внутрь, не испытывая нужды пригибаться из-за горба, держа дробовик на уровне незрячих глаз.
Она вошла за ним, целясь из пистолета.
Комната была пуста. Все хирургические столы были пустыми. Брошенная аппаратура не шумела и не двигалась. Октавия моргнула человеческими глазами, чтобы прогнать жгучее прикосновение крови. Помогло не очень сильно.
В морозильной камере металл ударил о металл с почти оглушительной громкостью. Она резко развернулась к дальней стене, целясь в десять герметичных дверей хранилища, каждая из которых была высотой и шириной с человека. Одна периодически содрогалась от ударов изнутри. Что бы ни находилось внутри, оно хотело выйти.
— Давай-ка убираться отсюда, — пробормотала она.
Пес был менее склонен к бегству.
— Оно может нам навредить, хозяйка?
— Это просто эхо, — она проверила счетчик боезапаса пистолета. — Просто эхо. Как девочка. Просто эхо. Эхо никому не может навредить.
У Пса не оказалось возможности согласиться. Дверь хранилища с визгом петель рванулась наружу. В темноте внутри двигалось что-то бледное.
— … не из болтера Малхариона…  — рассек холодный воздух лишенный интонации, но при этом резкий замогильный голос — …хочу присоединиться к Первому Когтю… 
Октавия попятилась с широко раскрытыми глазами, бормоча Псу следовать за ней. 
Дверной проем загородила еще одна фигура. Она была высокой, во мраке был виден лишь силуэт, красные линзы безмолвно отслеживали движения.
— Талос! — выдохнула она имя, на нее нахлынуло облегчение.
— Нет, навигатор, — Повелитель Ночи шагнул в помещение, обнажая оружие. — Не Талос.

Он вернулся, в точности как и было известно Вариэлю. Живодер поприветствовал его кивком и деактивировал гололитический текст, который изучал.
Талос пришел не один. Позади него, облаченные в броню и шлемы. стояли Сайрион, Ксарл и Меркуциан, которые не издавали ни звука, кроме сливающегося рычания доспехов.
— Когда я сплю, — пророк выглядел почти пристыженным, — я вижу сны. Мышцы реагируют, но я не просыпаюсь. Если я разорву ремни, привязывающие меня к столу, братья подержат меня, пока ты проводишь операцию.
— Одного не хватает, — заметил Вариэль.
— Узас часто предпочитает не обращать внимания на наш зов, — отозвался Сайрион, — если только нет угрозы войны.
— Хорошо, — апотекарий Корсаров направился к одинокому столу в его личных покоях. — Начнем.  

XIV 
ПРИВЯЗАННОСТИ

Голоса братьев приглушены и легко исчезают из памяти, они принадлежат миру кислых запахов, мучительных мыслей и боли в мышцах. Попытка сконцентрироваться на словах грозит вырвать его из сна, утянуть назад в мерзлую камеру, где его тело бьется на столе, став рабом своего изъяна.
Пророк избавляется от уз, связывающих его с тем миром, и ищет убежища в ином месте.
Братьев больше нет, когда он…

…открыл глаза. Рядом упал еще один снаряд, и серые крепостные стены содрогнулись под ногами.
— Талос, — раздался голос капитана. — Мы выдвигаемся.
— Я занят сбором, — произнес он сквозь сжатые зубы. Руки трудились с механическим мастерством, ломая, рассекая, пиля и извлекая. Над головой с визгом пронеслось что-то с отказывающими двигателями. Он рискнул бросить взгляд и увидел, как наверху входит в гибельный штопор десантно-штурмовой корабль Железных Воинов с горящими ускорителями. Цилиндр с геносеменем со щелчком втянулся в перчатку в тот самый миг, когда серый «Громовой ястреб» пробороздил поверхность одного из сотни окрестных шпилей. По стене вновь пробежала ужасающая дрожь.
— Талос, — настойчиво протрещал в воксе голос капитана. — Где ты? 
— Готово, — он поднялся на ноги, подобрал болтер и побежал, оставив позади распростертое на камне тело брата по Легиону.
— Я вернусь за ним, — сказал на канале воин из его отделения.
— Поторопись, — по понятным причинам капитан был в мрачном расположении духа.
Зрение апотекария помутилось, шлем пытался отфильтровать сенсорный натиск очередного пушечного обстрела. Башенные орудийные батареи, грохоча огромными пастями, извергали в небеса боезапас. Впереди широко раскинулся очередной бастион, там его братья с легкостью расправлялись с расчетами орудий. Разорванные на куски люди взлетали над зубцами и падали на сотни метров вниз гротескной пародией на град.
Сзади на него обрушился вес, которого оказалось достаточно, чтобы бросить его на четвереньки. Какое-то мгновение на ретинальном дисплее мерцали бессмысленные помехи. Талос моргнул и ударил лбом о землю. Тут же вернулась ясность. Он перевернулся и открыл огонь из болтера, как только оружие нашло цель.
— Кулаки, — передал он по воксу. — Сзади нас.
Они бежали, нарушив строй и сжимая в золотых руках болтеры. Несмотря на расстояние, от наплечника с треском отскочил еще один болтерный заряд, и по стене разлетелись осколки.
Попытавшись встать, он получил в грудь болт, который разорвался о нагрудник и расколол эмблему Легиона. Издав придушенное ворчание, он рухнул назад.
— Лежи, — скомандовал один из братьев. На визоре вспыхнула именная руна — имя сержанта.
Темная перчатка ударила по бронированному вороту, схватившись за керамит.
— Продолжай стрелять, — скомандовал сержант. — Прикрывай нас, иначе мы оба покойники.
Талос перезарядил оружие, с хрустом загнав магазин на место, и снова открыл огонь. Брат пригнулся позади, паля из пистолета и оттаскивая апотекария назад.
Когда они укрылись за грудой щебня, сержант отпустил его.
— Благодарю, брат, — произнес Талос.
Сержант Вандред перезарядил пистолет.
— Ерунда.

— Держите его неподвижно. 
Вот. Опять голоса братьев, более отчетливые, чем в прошлый раз.
— Держу. — Ксарл. Раздражен. Тот же беспокойный скрежет, которым всегда, даже в молодости, был окрашен его голос.
Пророк чувствует, как костяшки подергивающихся пальцев щелкают о стол. Возвращается осязание, а вместе с ним — боль. В легкие врывается ужасно холодный воздух.
— Проклятье, — голос Вариэля. Брата по клятве, не по крови. — Он в сознании или полностью погружен в сон? Показания свидетельствуют и о том, и о другом.
Пророк — более не апотекарий на стенах Терры — бормочет напитанные слюной слова.
— Это видение. — Сайрион. Это был Сайрион. — Такое бывает. Просто работай.
— Оно влияет на его сон и генерирует аномальные показания. Кровь Пантеона, после такого его каталептический узел может никогда больше не заработать — тело пытается отторгнуть имплантат.
— Его что?
— Я не шучу. Его физиология бунтует, отторгая имплантаты, связанные с мозгом. Такое должно происходить при каждом видении — раны это усугубляют. Что бы это ни были за сны, это не естественный побочный продукт геносемени.
— Ты имеешь в виду, что на нем порча? Прикосновение варпа?
— Нет. Это не мутация, а генетическая эволюция. У многих инициатов геносемя не приживается. Разумеется, вы все это видели.
— Но у него-то прижилось. Оно осталось.
— Осталось прочно, но не гармонично. Взгляните. Взгляните на пульс и на символы тут и тут. Посмотрите, что его имплантаты делают с человеческими органами. Собственное геносемя ненавидит его. Химикаты и составы, которые были выделены в молодости, чтобы сделать его одним из нас, до сих пор не успокоились у него в крови. Они пытаются изменить его даже сейчас, развить дальше. Как и нам, ему некуда развиваться за пределы генноусовершенствованного состояния. Но его тело продолжает пытаться. Результатом является это… пророческое состояние. Тело Талоса слишком активно обрабатывает кровь вашего примарха. Гены постоянно меняются.
Пророк гадает, не это ли обрекло его отца на проклятие. Его генетического предка, истинного отца, примарха Конрада Керза. Неужто манипуляции Императора по генетическому конструированию так и не прижились в теле отца? Неужели источник силы Керза крылся в реакции более слабого тела на кровь Императора?
Он силится улыбнуться, но с губ летит слюна.
— Держите его, — Вариэль не зол, он никогда не злится, однако явно недоволен. — Конвульсии и так создают достаточно проблем, а теперь мы рискуем серьезно повредить мозг.
— Прошу тебя, Корсар, просто делай все, что в твоих силах.
Меркуциан. Сын богача, наследник синдиката Окраины. Такой вежливый. Улыбка пророка появляется на лице растянутой ухмылкой — не веселье, а усилие напрягающихся мышц.
— У него сердечная аритмия. Обоих сердец. Талос. Талос?
— Он тебя не слышит. Когда его накрывает, он никогда никого не слышит.
— Чудо, что он остается в живых, — Вариэль умолкает, и голову пророка пронзают красные вспышки боли, полыхающие алым перед незрячими глазами. — Мне… нужно.. активировать анабиозную мембрану, чтобы стабилизировать перегруженные основные органы… Эт…

…он был дома.
Он был дома, и даже понимание того, что это сон, не уменьшало нахлынувшей прохлады покоя. Воспоминание.  Все это уже происходило.
Не Нострамо, нет. И не «Завет». Это была Тсагуальса, убежище, оплот на краю космоса.
Двери Вопящей Галереи были открыты, охранявшие их Атраментары преграждали проход всем, кроме избранников примарха. Не имея разрешения войти, но оберегая двери от вторжения, они стояли с демонстративной гордостью. В эти ночи элитные терминаторы Легиона вышагивали с высоко поднятыми головами. Их отказ служить новому Первому капитану стал для них растравленной раной, которой сопутствовало небольшое повышение их престижа. Когда Севатар умер, а на его место был назначен терранец, элитные воители прежнего Первого капитана предпочли не остаться единым целым под властью уроженца мира, не являвшегося их родиной, а разделиться на охотничьи стаи, примкнув к ротным командирам, которые вызывали у них уважение.
Одним из терминаторов был Малек, на его шлеме не было клыков, а красные глазные линзы ярко светились, захватывая цели. Талос поприветствовал двух Атраментаров и вошел в вестибюль.
Стены, как и внутри большей части крепости Легиона, были выложены из черного камня, которому придали очертания страдающих фигур. Люди с искривленными спинами замерли, изгибаясь и корчась, застыв в мгновения предельной муки. Расширенным глазам и кричащим ртам придали форму с садистской любовью.
Сотворенные. Не вырезанные. Талос замешкался у дверей, кончики пальцев прошлись по открытым глазам девочки, тянущейся под защиту — тщетную — объятий старика, вероятно, ее отца. Кем она была до того, как Легион напал на ее мир? Что она успела совершить за свою короткую жизнь, прежде чем ее усыпили парализаторами и покрыли рокритом? Какие мечты погасило погребение заживо в твердеющих стенах внутреннего святилища примарха?
Или же она знала — знала на каком-то паникующем животном уровне умирающего сознания — что в смерти станет частью чего-то более важного, чем все, чего она достигла в жизни?
Внутри камня она давно мертва. Взирающая на мир маска увековечила ее в безыскусном совершенстве юности. На лице нет следов времени, шрамов от битв против империи, более не заслуживающей права существовать.
Он отвел руку от замершего лица. Внутренние двери распахнулись, и он погрузился в тепло центрального зала.
Сегодня Вопящая Галерея была в голосе — настоящая опера басовитых стонов, пронзительных криков и завывающих всхлипываний на фоне иных звуков скорби.
Талос шел по центральному проходу, стуча подошвами по черному камню, а пол по обе стороны от него податливо колыхался и напрягался, будто человеческое лицо. Глаза, носы, зубы и высовывающиеся из ртов языки… Сам пол представлял собой ковер из лиц, соединенных воедино искусством работы с плотью и сохраняющих жизнь благодаря скрытым под полом фантастичным и причудливым фильтрам крови и машинам, которые имитировали органы. Будучи апотекарием, Талос хорошо знал всю аппаратуру — он был одним из тех немногих, кому поручили поддерживать омерзительное убранство Вопящей Галереи. Облаченные в рясы однозадачные сервиторы распыляли мягкие струи водяного пара в устилающие пол моргающие глаза, сохраняя их влажными.
Уже собралось несколько избранников примарха. Верный, как никто другой, и сверхъестественно одаренный в обращении с клинком Геллат, на лицевом щитке которого алыми полосами был нарисован череп. Сахаал, терранец, недавно получивший пост Первого капитана — один из немногих иномирцев, кому было разрешено здесь присутствовать — из-за текущей в его венах ледяной гордыни братья столь же часто презирали его, сколь и прислушивались. Яш Кур, пальцы которого судорожно скрючивались. Он со скрежетом дышал открытым ртом, звук исходил из вокабулятора шлема. Тиридал, который водил по гладию точильным камнем, и о боевую броню гремели черепа. Его перчатки были окрашены в красный цвет греха — метка приговоренных Легионом: воинов, чьи преступления против братьев означали, что они будут ожидать казни от рук самого примарха. Над головой Тиридала висел смертный приговор, которому предстояло быть приведенным в исполнение, когда лорд Керз сочтет, что его полезность подошла к концу.
Малхарион стоял в стороне, скрестив руки на груди. В Вопящей Галерее не было чинов. Талос тихо, неслышимо за поднимающимися от пола стенаниями, поприветствовал своего капитана.
Примарх вошел без каких бы то ни было церемоний. Керз распахнул двойные двери за Костяным Троном, его непокрытые руки казались бледными на фоне кованого железа. Безо всяких вступлений и ритуальных приветствий повелитель Легиона занял свое место.
— Нас так мало? — спросил он. Тонкие губы растянулись в акульей улыбке — все зубы полководца были заточены, словно наконечники стрел. — Где Якр? А Фал Ката? Ацербус? Надиграт?
Малхарион прокашлялся.
— Направляются в сектор Анселадон, повелитель.
Керз обратил свое мертвенное лицо к Десятому. Темные глаза оживлялись леденящим блеском, который указывал на скрытую внутри мрачную болезнь.
— Анселадон, — примарх облизнул губы. — Зачем?
— Вы отправили их туда, мой повелитель.
Казалось, Керз задумался. Его взгляд стал отсутствующим, он как будто глядел сквозь стены дворца. Все это время стенание пола не прекращалось.
— Да, — произнес он. — Анселадон. Авангардный флот Ультрадесанта.
— Да, повелитель.
Когда-то его волосы были черными, по-нострамски  черными — темными волосами тех, кто рос без подлинного солнечного света. Теперь же их блеск исчез, а виски покрылись инеем седины. Тянущиеся под белой кожей вены были достаточно отчетливо видны, чтобы образовать ясную карту скрытой под поверхностью лица биологической активности. Перед ними был падший принц, сошедший в могилу и опустошенный столь сильной ненавистью, что не мог просто лечь и умереть.
— У меня тридцать одна эскадра различной силы, действующая в империи моего отца. Думаю, мы наконец достаточно прогневали Империум, чтобы у Терры не осталось иного выбора, кроме как выступить против нас. Однако они не осадят Тсагуальсу, этого я не допущу. Я позабочусь о том, чтобы вместо этого возмездие отца приняло более изящную форму.
Говоря, Керз ощупывал старые шрамы на горле — жестокие дары брата Льва.
— А что будете делать вы, когда меня не станет, дети мои? Разбежитесь, как преступники на рассвете? Легион был рожден преподать урок, и этот урок будет преподан. Посмотрите на себя. В вашей жизни уже столь мало целей. Когда клинок наконец опустится, у вас совсем ничего не останется.
Избранники переглянулись с нарастающей тревогой. Талос шагнул вперед.
— Отец?
Примарх усмехнулся, смех прозвучал, словно накатывающиеся на глину волны.
— Ловец Одной Души. Говори.
— Легион хочет знать, когда вы снова поведете нас на войну.
Керз задумчиво вздохнул, откинувшись на уродливом бесформенном троне из сплавленных человеческих костей. Покрытый царапинами, вмятинами и порезами боевой доспех зарычал от нерастраченной мощи.
— Это спрашивает Легион, да?
— Да, отец.
— Легиону больше не нужно, чтобы я вел его за руку, ибо он уже созрел. Вскоре он лопнет, разбрызгавшись среди звезд, — примарх слегка склонил голову, царапая ногтями костяные подлокотники. — Годами вы вволю творили резню, все вы. Нострамо рухнул назад в анархию, и то же случилось с Легионом. Масштабы будут увеличиваться. Таков порядок вещей. Человеческая жизнь портит все, к чему прикасается, если распространяется бесконтрольно. Сыны Нострамо — не исключение. По правде говоря, в этом отношении они одни из самых худших. Беспорядок у них в крови.
Он улыбнулся.
— Но ты ведь уже это знаешь, не правда ли, Ловец Душ? А ты, воитель-мудрец? Все вы, рожденные на лишенном солнца мире? Вы видели, как ваша планета пылает из-за того, что изъяны ее народа поразили Повелителей Ночи. Как прекрасно было принести в жертву этот шар греха. Сколь правильной казалась вера в то, что это что-то изменит для отравленного Легиона.
Он фыркнул.
— Как наивно с моей стороны.
Несколько долгих секунд примарх держался руками за голову. На глазах его сыновей плечи поднимались и опадали от неторопливого дыхания. 
— Повелитель? — одновременно спросили несколько из них. Возможно, их беспокойство заставило его поднять голову. Трясущимися руками примарх завязал длинные волосы в хвост, убрав темные пряди с лица.
— Нынешним вечером мои мысли мечутся, — признался он. Он снова откинулся назад, напряженность ослабла, и вместе с ней потускнел болезненный блеск в глазах. — Как идут дела у армады, которую мы послали к Анселадону?
— Прибудут на место в течение недели, повелитель, — ответил Яш Кур.
— Превосходно. Неприятный сюрприз, с которым придется разбираться Жиллиману.
Керз сделал жест в сторону двух сервиторов, стоявших за троном. Под одеяниями тела обоих были подвергнуты обширному модифицированию, к предплечьям крепились промышленные подъемные ковши. В захвате каждого из них находилось оружие: громадная латная перчатка из исцарапанного и потертого керамита с обвисшими металлическими когтями вместо ногтей. Оба аугментированных раба приблизились одновременно и с почтительной неторопливостью подняли механические руки. Они предлагали господину свои услуги, словно древние оружейники, оруженосцы, преклоняющие колена перед рыцарем.
Керз поднялся, возвышаясь над всеми живыми существами в зале. Вездесущие стенания перешли в настоящие вопли.
— Севатар, — произнес примарх. — Выйди вперед.
— Севатар мертв, мой принц, — заговорил Геллат.
Полководец замешкался, поднеся к ожидающим керамитовым раструбам перчаток свои бледные руки.
— Что?
— Мой принц, — низко поклонился Геллат. — Первый капитан Севатар давно мертв.
Керз вставил руки в перчатки, соединив их с доспехом. Гудение работающей боевой брони стало громче, изогнутые когти дернулись, включаясь. Сервиторы попятились прочь, слепо наступая на рыдающие лица, ломая массивными пятками носы с зубами.
— Севатар мертв? — прорычал примарх с нарастающей злобой. — Когда? Как?
Прежде чем Геллат смог ответить, генераторы в перчатках Керза с визгом ожили, и по лезвиям клинков побежала электрическая рябь.
— Мой принц, — предпринял очередную попытку Геллат. — Он погиб на войне.
Керз повернул голову, словно прислушиваясь к звуку, которого не слышал никто из его сыновей.
— Да. Теперь вспомнил, — когти отключились, лишившись покрывающих их искусственных молний. Примарх оглядел Вопящую Галерею, явное проявление его собственного внутреннего конфликта.
— Хватит разговоров о прошлом. Собирайте роты, которые остались в местных системах. Нам нужно готовиться к… 

— …конвульсии. 
— Мне нужно только сшить кожу. Он перерабатывает даже специально синтезированный анестетик с раздражающей меня скоростью. Держите его.
Пророк чувствует, что говорит, чувствует, как слова ползут сквозь не до конца онемевшие губы. Но в них нет смысла. Он пытается рассказать братьям о доме, о Тсагуальсе, о том, каково было пребывать в меркнущем свете последних дней угасающего отца.
— …

…воитель-мудрец выдернул клинок из горла умирающего Кровавого Ангела и отшвырнул того обратно в зал ударом ноги в нагрудник. 
— В пролом! — взревел сквозь вокс-решетку шлема капитан Малхарион. — Сыны мира без солнца! В пролом! 
Раздробленные отделения хлынули вперед, погружаясь еще на один уровень вглубь дворца размером с континент. На Повелителей Ночи падал дождь из лепнины зала — галереи с картинами и изваяниями. Пыль с песком стучали по наплечникам апотекария.
Рядом с Талосом шагал Ксарл, окровавленные сапоги хрустели по мрамору и мозаике.
— Проклятые Ангелы, а? Они возмещают нам сполна, — он запыхался после боя, и голос звучал еще резче, чем обычно. В работающих на холостом ходу зубьях удлиненного цепного клинка застряло мясо.
Талос чувствовал вес склянок с геносеменем в прикрепленных к доспеху контейнерах.
— Мы бьемся, чтобы победить. Они бьются, чтобы выжить. И платят куда обильнее, чем получают от нас, брат. Поверь моим словам.
— Как скажешь, — Повелитель Ночи остановился и опустил подошву на мозаичное изображение имперской аквилы. Талос наблюдал, как символ раскололся, и ощутил, как слюнные железы защипало от потребности сплюнуть.
— Закрепиться здесь! — выкрикнул капитан. — Подготовить баррикады, укрепить зал. Занять позиции для обороны!
— Кровавые Ангелы! — закричал один из воинов у арки выхода из зала. Повелители Ночи начали опрокидывать колонны и статуи, используя бесценные скульптуры в качестве экстренного укрытия для грядущей перестрелки.
— Апотекарий, — позвал один из сержантов. — Талос, сюда.
— Долг зовет, — ухмыльнулся под лицевым щитком Ксарл. Талос кивнул, покинул укрытие и перебежал к другому отделению Малхариона, которое укрылось в тени упавшей колонны.
— Сэр, — обратился он к сержанту Узасу из Четвертого Когтя.
На Узасе не было шлема, он продолжал напряженно высматривать приближающихся Кровавых Ангелов. Прижатый к груди болтер отличался изысканным исполнением — это был дар капитана Малхариона из арсенала Легиона, призванный увековечить победы Четвертого Когтя в Трамасском крестовом походе.
— Я потерял троих воинов, — признался сержант.
— Их род не прервется, — произнес он, сжимая левую руку в кулак и выдвигая из перчатки нартециума хирургический шип. — Я собрал семя у всех.
— Я знаю, брат, но будь осторожен. Наши враги не слепы и видят груз ответственности на твоей руке. Они выслеживают тебя почти с тем же рвением, с каким пытаются сразить воителя-мудреца.
— За Императора!  — донесся неизбежный клич от входа в зал.
Талос поднялся вместе с Четвертым Когтем, прицелился поверх колонны и открыл огонь по Ангелам. Два его заряда взорвались о край арки. Кровавые Ангелы были слишком осторожны, чтобы отважиться на лобовую атаку.
Узас плавным движением перезарядил оружие.
— Я-то надеялся, что жажда крови выведет их под наш обстрел.
Талос нырнул обратно за колонну.
— Их укрытие лучше нашего. У нас статуи, а у них стены.
За громадную колонну пробралась еще одна группа Повелителей Ночи. Среди них были Вандред и Ксарл.
— Вот вам и сплоченность отделения, — проворчал Талос.
— А, ты заметил? — усмехнулся Вандред и постучал по треснутому шлему. Посередине одной из глазных линз была тонкая трещина. — Мой вокс не работает. Узас?
Второй сержант покачал головой.
— Даже каналы Легиона поражены порчей. Канал Тридцать Первой роты передает одни только вопли. Что бы с ними ни происходило, им это не приносит удовольствия.
— Я думал, это просто неисправность вокса, — сказал Вандред. — Приятно знать, что все мы одинаково страдаем.
Один из Повелителей Ночи неподалеку поднялся из-за укрытия, чтобы дать по Ангелам еще одну очередь. Одинокий болтерный заряд с треском попал ему в шлем, сорвав его с головы и выбив шквал осколков. Издав проклятие, воин присел обратно, стирая с лица кровь и едкую слюну.
— Эти ублюдки хоть когда-нибудь промахиваются?
Талос оглядел рассыпавшуюся по залу поредевшую Десятую роту.
— Недостаточно часто.
Воин, Ханн Вел, открыл огонь вслепую поверх упавшей колонны. Перед третьим выстрелом болтер взорвался у него в руках, оторвав Повелителю Ночи кисть. Снова став жертвой меткости Кровавого Ангела, Ханн Вел завопил с безадресной яростью пьяницы, прикрыв обожженную культю уцелевшей рукой.
— Чума на этих шлюхиных сыновей! — закричал Ханн Вел, обретя необычное красноречие.
"На вид больно" , — подумал Талос и криво ухмыльнулся под шлемом. Варп побери Ханн Вела, воин был как минимум глупцом.
— Капитан, — произнес по воксу Узас, — капитан, это Узас.
— Да? — проскрипел ответ воителя-мудреца среди скрежещущих волн помех.
— Три отделения атакуют, остальные оказывают огневую поддержку?
— Именно так я и думал, иначе нам не выбраться из этой крысиной норы. Первый, Четвертый и Девятый — приготовиться к атаке .
— Нам везет, — улыбнулся остальным Узас. Он обнажил гладий и запрокинул голову для крика. — За Магистра Войны! Смерть Ложному Императору!
Клич подхватили другие — воин за воином, отделение за отделением кричали Кровавым Ангелам о своей ненависти.
Выругавшись сквозь стиснутые зубы, Талос…

… увидел, как образ угасает. Осада осад, столь далекие бессчетные часы продвижения от одного окровавленного зала Имперского Дворца к другому отступали в тайники памяти.
— Сколько длятся такие эпизоды? — спрашивал Вариэль. 
— Столько, сколько нужно, — произнес Сайрион.
Он…

…смотрел, как существо движется с волнообразной, бесхребетной текучестью. Оно было человеком лишь в самом общем смысле — таким можно было бы представить человеческий вид, если бы доступные сведения описывали его лишь чрезвычайно общими терминами. Из тела росли две руки. Две ноги несли его вперед с отвратительно плавным пошатыванием. Каждая уродливая конечность состояла из неуклюжих суставов и костей, перекрученных под жилистой кожей.
Топор Узаса обрушился на существо, вырывая неровные сгустки дымящейся плоти и испаряющейся жидкости. Белую плоть окутала броня из тумана — пристающая к телу лепная дымка, неясные контуры которой образовывали бледный намек на доспех Легиона.
Клубящаяся на месте головы тусклая мгла выкинула такой же фокус, сгустившись в очертания шлема Повелителя Ночи.
Вокруг и позади Талос увидел темный металл стен заброшенного апотекариона «Завета». Октавия держала пистолет двумя руками, с треском выпуская лазерные заряды, и тварь, крадучись, отходила от нее. Сбоку раздался повторяющийся грохот, когда ее любимый маленький слуга открыл огонь из дробовика.
Узас снова запустил мотор своего цепного топора.

Талос открыл глаза и увидел, что в маленьком помещении остался только Вариэль. Апотекарий трудился в одиночестве, сняв доспех и смазывая составные части разобранных пистолетов.
— Узас, — прерывисто произнес пророк скрипучим голосом. Он сглотнул и снова попытался выговорить имя.
Глаза Вариэля были тяжелыми и налитыми кровью от измождения.
— Они знают. Твои братья знают. Они слышали твое бормотание, пока ты… спал.
— Как давно? — пророк приподнялся с болезненным усилием мускулов. — Когда они ушли?
Апотекарий-корсар почесал щеку.
— Я потратил четыре часа, воссоздавая твои череп и мозг при помощи не менее чем тринадцати отдельных инструментов, спасая твой рассудок и жизнь. Однако сделай одолжение, не обращай внимания на этот факт из-за бессмысленного перевозбуждения.
— Вариэль , — он больше ничего не произнес. То, чего не сказали слова, сказало выражение глаз.
Живодер вздохнул.
— Нострамо рождал неблагодарных сыновей, да? Ну, хорошо. Что ты хочешь знать?
— Просто расскажи мне, что произошло.

— Это варп-эхо, — донесся из динамиков шлема голос Узаса. Он насмехался над существом, продолжая глядеть на него. — Фантом. Пустое место.
— Я знаю, что это такое, лучше тебя, — она стояла у двери, подняв лазпистолет. — Вот почему я бежала.
Казалось, Повелитель Ночи ее не услышал.
— И это ты виновна в том, что оно здесь, — он отвернулся от хранилища, внутри которого существо из белой кожи и зловонного тумана, дрожа, выходило из ячейки морга в мучительном подобии мертворождения. Красные глазные линзы Узаса остановились на Октавии. — Ты это сделала.
Она не опускала пистолет.
— Я не хотела.
Повелитель Ночи вновь повернулся к созданию. Оно выпрямилось в полный рост на трясущихся конечностях. Тело было мертво уже несколько недель, но благодаря заморозке осталось нетронуто темными пятнами разложения. Оно было обнажено, лишено головы, а в скрюченных руках не было оружия. Однако относительно его личности ошибиться было невозможно.
— Ты мертв, Дал Карус, — ухмыльнулся Узас твари варпа.
— … хочу присоединиться к Первому Когтю , — голос звенел, словно лед на ветру. 
В ответ Узас вдавил активатор на рукояти цепного оружия. Завертевшись, зубья топора издали гортанный визг, разочарованные вкусом разреженного воздуха.
— …не из болтера Малхариона… 
Октавия не стыдилась того, что ощутила в себе неизмеримо больше смелости, когда между ней и злобным призраком оказался легионер — пусть даже именно этот легионер. Она трижды выстрелила из-за высокого тела Узаса. Взяв с нее пример, открыл огонь и Пес. По полу загремели стреляные гильзы.
Из ран в теле Дал Каруса , нанесенных выстрелами, потекла дымящаяся млечная жидкость, однако он продолжал приближаться неуклюжей перекошенной походкой. Туман, из которого сформировался его шлем, уставился на три фигуры, стоящие перед ним. Босые ступни шлепали по холодному полу на каждом пошатывающемся шаге.
— Нет крови в жертву. Нет черепа, который можно забрать, — голос Повелителя Ночи стал неразборчивым, слова звучали неполными и булькающими. — Нет крови. Нет черепа. Бесполезно. Так бесполезно, — цепной топор взвыл громче. — Умри дважды, Дал Карус. Умри дважды.
Узас атаковал неизящно, без ухищрений. Он широко взмахивал топором, описывая дуги тяжеловесными рубящими ударами, и в то же время колол и резал гладием, который держал в другой руки. Эта молотьба была бы смешной, не устраивай ее воитель почти трехметрового роста, оружие которого рвало призрака на части. На ближайшие столы брызгала испаряющаяся жидкость. Куски дымящейся плоти растворялись сернистыми лужами, пожирая пол с нетерпеливым шипением.
Вся эта схватка завершилась за считанные мгновения.
— Мммм, — произнес Узас, закончив. Он с отвращением бросил оружие, позволив ему со стуком упасть на пол. — Нет крови. Нет черепа. Нет геносемени, которое можно вкусить. Просто пустышка из тающей на воздухе слизи.
— Узас? — окликнула его Октавия.
Повелитель Ночи обернулся к ней.
— Ты это делаешь. Ты призываешь к себе Нерожденных. Я знаю истории. Ты убила своим глазом мутанта. Я знаю. И Нерожденные пришли. Слабые. Легкая добыча. Убиваю их, пока они не набрали силу. На сей раз, на сей раз. Навигатору повезло. На сей раз, на сей раз.
— Благодарю тебя, — она понятия не имела, слышит ли он ее, а если слышит, то обращает ли внимание. — Благодарю, что убил это, пока оно было… слабым.
Воин оставил оружие лежать на месте.
— «Завет» не поплывет без тебя.
Узас запнулся, оглянувшись на хранилища. Одна из ячеек была открыта, за широкой дверью было темно, словно среди множества зубов один отсутствовал.
— Боль возвращается. Убил слабого мелкого демона, и боль возвращается. Нет крови. Нет черепа. Нечего предложить, нечем доказать содеянное. А это создание было слишком слабым, чтобы иметь значение. Даже не настоящий демон. Потерянная душа. Фантом. Я это говорил вначале, да? Я убил твое глупое маленькое привидение. Остальные продолжают тебя преследовать, а? Убей своим глазом, и они станут сильнее. Истории о навигаторах. Я их много слышал.
Она кивнула, от путаной речи у нее по коже бегали мурашки. "Он не лучше варп-эха" , хотя после этой мысли она и ощутила нахлынувшее чувство вины.
— Октавия. Восьмая.
— Да… повелитель.
— Септим. Седьмой. Он отказывается чинить мой доспех без приказа Талоса. Седьмой похож на моего брата. Он смотрит на меня и видит испорченную вещь.
Она была не уверена, что следует сказать.
— Теперь я сильнее, — произнес он и издал слабый пустой смешок. — Но сейчас больнее. Увидеть истину. Похитить силу. Оружие. Не вера. Но сложно оставаться вместе, когда мысли разлетаются на части.
Все трое обернулись, когда двери снова со скрежетом открылись. Окруженные тусклым светом, там стояли с поднятым оружием трое Повелителей Ночи.
— Узас, — Ксарл буквально выплюнул имя. — Что здесь произошло?
Повелитель Ночи подобрал покрытое каплями вооружение.
— Ничего.
— Отвечай, — предупредил Меркуциан. Тяжелый болтер в его руках — массивная пушка из черного железа — следил за сгорбленной фигурой в центре помещения.
— Прочь с дороги, — проворчал Узас. — Я пройду мимо вас или через вас.
Из шлема Ксарла протрещал искренний смешок.
— А ты фантазер, брат.
— Пусть идет, — Сайрион сдвинулся вбок. — Октавия, ты в порядке?
Навигатор кивнула, глядя на Узаса, выходящего из комнаты.
— Я… Да, я в порядке.
«Повелитель» она добавила с запозданием на несколько секунд, но по крайней мере все же добавила.  

XV 
ТРЕВОГА

Люкориф из Кровоточащих Глаз провел промасленной тряпицей между зубьев своего цепного меча. Скука одолевала его нечасто, чему он был рад. В те редкие моменты, когда она брала верх, он старался перебороть вялость сознания, которая сопровождала длительные периоды бездеятельности.
«Завет» вел себя так же, как всякий другой корабль Легиона в нейтральном доке. Это означало, что он втягивал в себя экипаж и припасы, крал то, что не мог купить, и в то же время изрыгал блага. И все это под мертвенную мелодию лязгающей песни звенящих о корпус молотков ремонтников.
В грузовой трюм, который Кровоточащие Глаза присвоили себе, вошел Вораша — один из его лучших воинов. Раптор передвигался на четвереньках, так же быстро ползая, как и большинство ему подобных. Металлические когти оставляли в полу палубы вмятины и сквозные пробоины.
— Много недель в доке, да-да.
В ответ Люкориф выдохнул через вокабулятор. Речь Вораши всегда действовала ему на нервы. Раптор практически не строил слова целиком, передавая смысл на выродившемся наречии из щелчков и шипения. Его утверждения часто подчеркивались почти детскими заверениями. «Да-да », — выдыхал он снова и снова. Да-да . Не будь Вораша настолько одаренным, Люкориф бы давно его прирезал.
— Надо летать, — настойчиво произнес Вораша. — Да-да.
Кожухи двигателей на его спине закашлялись от невозможности взлететь и выпустили наружу струйку дыма. Воздух заполнился угольной вонью задушенной тяги.
Люкориф предварил ответ резким карканьем, демонстрируя скрытый за бесстрастной маской гнев.
— Не на что охотиться. Спокойно, брат по стае.
— Много на что охотиться, — хихикнул Вораша. — Мог охотиться на Корсаров. Расколоть броню. Выпить жидкую кровь из разорванных вен.
— Позже, — покачал головой Люкориф редким для себя человеческом жестом. — Пророк согласился служить Кровавому Грабителю. Союз… пока что. Предательство будет позже, — он продолжил чистить направляющие зубьев клинка-потрошителя, хотя даже это портило ему настроение. Не покрытый кровью меч не нуждался в чистке, и в этом-то и состояла проблема.
Предводитель рапторов оглядел грузовой трюм, нашейные кабели изгибались с механическим урчанием. Брошенного оружия было столько же, сколько и мебели, а дальнем углу тихо переговаривалась группа закутанных в одеяния слуг Легиона.
— Где Кровоточащие Глаза?
— Часть на станции. Часть на корабле. Да-да. Все ждут Виламус.
Люкориф издал треск, напоминающий смех. Ах да. Виламус .

Талос и Малек стояли у противоположных краев стола, ненамеренно отражая свои позиции в споре.
— Мы должны отправиться с Корсарами, — повторил пророк. — Я не спорю относительно соблюдения нашего долга перед Гуроном. Однако «Завет» равен двум любым крейсерам их флотилии. Когда флот Гурона рассеют у Виламуса, «Завет» сможет выстоять перед натиском столько, сколько нам нужно. Тогда-то мы против них и выступим. Мы быстро отступим от Виламуса, пока силы Гурона все еще будут развернуты. А затем захватим «Эхо проклятия».
— Это идиотизм, — Малек повернул грубое лицо к сидящему на троне Возвышенному. — Мой повелитель, вы же не можете всерьез обдумывать план пророка.
Существо великодушно махнуло лапой в сторону обоих.
— А мне его план нравится. Я разделяю его тягу к крови, которую мы должны пролить, а также отказываюсь видеть «Эхо проклятия» под командованием кого-то, кто рожден не на Нострамо.
— Повелитель, слишком многое будет зависеть от удачи. Скорее всего, «Завет» получит обширные повреждения, даже если мы преуспеем. А если нас возьмут на абордаж, когда ради плана пророка наши палубы опустеют?
— Тогда экипаж и остатки Легиона на борту умрут, — со скрипом сочленений доспеха демон поднял громаду своего экзоскелета с трона. — Пророк.
— Сэр?
— Ты забегаешь вперед только в одном. Прежде чем отбить «Эхо проклятия», мы должны помочь Гурону захватить Виламус. Сколько людей мы там потеряем? Ни одного, если удача будет плясать под нашу дудку. А если судьба, как всегда, предпочтет иную мелодию? Каждый погибший на Виламусе воин — это тот, кто не сможет штурмовать «Эхо» вместе с тобой.
Талос ввел на гололитической консоли стола короткий код. Основные проекторные генераторы, моргнув, ожили, излучая иллюзию. Дрожащее вращающееся изображение ударного крейсера Красных Корсаров «Пагубное наследие».
— Просто дай мне Кровоточащих Глаз, — произнес он. — Я поведу их вместе с Первым Когтем. Мы захватим «Эхо проклятия», когда будем удаляться от Виламуса.
Демон облизнул пасть черным языком.
— Ты многого просишь. Мое лучшее отделение и недавно приобретенный культ рапторов. Для меня эти ресурсы драгоценны.
— Я не подведу Легион, — Талос кивнул в сторону гололита. — Это ты ко мне пришел, Вандред. Ты хотел перековать нас заново. Дай то, что мне нужно, и я вернусь с еще одним боевым кораблем.
Возвышенный долго смотрел на пророка. Свет убежденности и пыла в глазах воина был редким зрелищем. 
— Я тебе верю, — произнес демон. — Брат. Я дам тебе необходимые силы и сдержу флот Кровавого Грабителя, пока ты осуществляешь свой план. Я вижу в твоем замысле лишь один настоящий изъян.
— Назовите его, сэр.
— Если ты нападешь на корабль и захватишь его, их навигатор может отказаться служить тебе. Хуже того, он перебросит корабль обратно в Зеницу Ада.
— Я убью навигатора «Наследия», — согласился Талос. — Мне уже доводилось совершать похожее предательство.
Демон наклонил голову.
— И как же тогда ты планируешь увести свой новый корабль в варп?
Пророк замешкался. А , подумалось Возвышенному, это мне не понравится .
— Октавия, — сказал демон. — Ты намереваешься взять ее с собой.
— Да. Я возьму ее на штурм. Как только мы захватим корабль, она его перебросит.
Возвышенный зарычал, омерзительно имитируя смех.
— А «Завет»? Кто поведет нас через варп, когда ты помчишься прочь, бросив нас лицом к лицу с пушками Гурона?
Талос снова замешкался.
— У меня… есть идея. Ее еще нужно уточнить, но думаю, что смогу добиться того, что она сработает. Я продолжу выполнение плана лишь когда все детали головоломки встанут на место. Даю слово.
— Хорошо. В таком случае даю тебе свое разрешение. Но мне нужно, чтобы ты сконцентрировался на первой из наших проблем. Прежде чем мы сможем предать Гурона, нам нужно пережить соглашение с ним.
Малек вздохнул, седеющая щетина растянулась в намеке на оскал.
— Виламус.
— Именно, — проворчало существо. — Сперва мы должны пережить Виламус.

Шли недели, и ее раздражение нарастало. Легион тренировался и проводил учебные поединки, воины оттачивали навыки для боя, о котором никто не удосужился ее проинформировать. Никто из Первого Когтя не навещал ее покои. Не то, чтобы она их ждала, однако скука доводила ее до отчаяния.
Единственными, кого она знала в смертном экипаже, были Септим, Марук и Пес. Первый из списка… Ну, сейчас она не желала его видеть. Последняя встреча была чрезвычайно неуютной. Она почти что обрадовалась, что их прервал Сайрион, хотя и не была уверена, что именно он прервал.
Второй по списку обычно пребывал с Септимом вне корабля, занимаясь какими-то гнусными делами, которых ни один из них не хотел объяснять. У нее оставался только Пес, который, говоря по справедливости, едва ли был образованным собеседником. Возможно, ее царственная кровь и разбавлялась относительностью родства, но все же Октавия была терранской аристократкой и несколько раз принимала представителей правящего класса Тронного мира.
Основной темой разговоров слуги была хозяйка. Казалось, его больше почти ничего не интересует, хотя он помог ей подучить нострамский. Змеиное наречие отклонилось от всех возможных готических корней сильнее, чем какой-либо из встречавшихся ей языков, но когда она перестала выискивать сходства, стало проще начать заново с более ясным взглядом.
И все же скука продолжала заглядывать ей через плечо. Навигаторы были рождены не для того, чтобы сидеть без дела.
Помимо Пса из развлечений у нее были только бесконечные ремонтные рапорты, но теперь и они практически иссякли — «Завет» был готов покинуть док.
Дверной датчик движения снова зазвонил. Октавия потянулась проверить на месте ли повязка и одернула себя на полпути. Некоторые привычки не следовало усугублять, а эта начинала стала навязчивой. Она чересчур часто ловила себя на том, как дергается ее рука, когда Пес обращается к ней, и постоянно прикасалась к прикрытому глазу при каждом громком звуке, доносящиемся с верхних палуб.
Пес проковылял по захламленной комнате и задрал лицо к обзорному экрану у переборки.
— Это Септим, — произнес он. — Он один.
Навигатор упорно изучала собственный дисплей, установленный на подлокотнике кресла. Она кружила по базе данных «Завета», и по экрану скользили схемы, описания и журнальные записи. Загруженные материалы Зеницы Ада пополнили бортовое хранилище информации большим объемом свежих знаний о местных субсекторах.
— Хозяйка?
— Я тебя слышала, — Октавия хмуро поглядела на экран и в третий раз набрала «ВИЛАМУС », уточняя поиск.
— Мне впустить его, хозяйка?
Она покачала головой.
— Нет, спасибо. Ты знаешь, что такое Виламус?
— Нет, хозяйка, — Пес отошел от двери и вернулся на свое место, сев спиной к стене.
На черном экране агрессивно-зеленым шрифтом заморгало «СОВПАДЕНИЕ ДАННЫХ ». Она активировала запись, разблокировав поток прокручивающегося текста и чисел.
— Это было бы полезно, умей я читать по-бадабски, — вздохнула она.
Архивные данные сопровождались размытыми изображениями с орбиты. Навигатор выдохнула удивленное «ух», когда картинки продемонстрировали мир, не отличающийся от тысяч других ничем, кроме одного невероятного исключения.
— Не понимаю, почему мы… Ох. О, Трон Бога-Императора… они же не могут собираться нападать на это.
Октавия подняла взгляд на Пса, который был занят тем, что поигрывал болтающимся концом повязки на запястье.
— Пес, — произнесла она. — Кажется, я знаю, что такое Виламус.

Септим направился на Черный Рынок, решив не дать настроению улучшиться. Октавия была чудной даже в спокойные моменты. Пытаться понять ее было все равно, что считать звезды.
Несколько торговцев поприветствовали его кивками, кое-кто — ухмылками, а гораздо больше — улыбками. В огромном зале кипела деятельность, новые товары расхватывали в миг, как только их проносили на борт из Зеницы Ада. У нескольких лотков даже стояли бандитского вида охранники, защищавшие предположительно ценный товар. Слуга вскинул бровь, поравнявшись со столом, заваленным чем-то, похожим на награбленное вооружение Имперской Гвардии — там был даже цепной меч, подогнанный под руку смертного. Но его взгляд привлекло не это.
Септим указал на длинную и толстую лазерную винтовку. Корпус и приклад казались сделанными из простого тусклого металла. Царапины и подпалины по всей длине оружия указывали на следы прежнего использования и недавнего осквернения, скорее всего — удаления всех имперских аквил.
— Vulusha ? — спросил он у пожилого торговца в рваной одежде Легиона. — Vulusha sethrishan? 
В ответ человек явно фальшиво рассмеялся и назвал царскую цену в меновых единицах.
Улыбка Септима была столь же неискренней.
— Неплохая цена. Это винтовка, дружище. Не жена.
Торговец взял цепной меч, пальцы с крупными суставами сжали рукоять чересчур сильной хваткой, из-за которой в настоящем бою его бы обезоружили в мгновение ока. Он несколько раз рассек воздух неуклюжими ударами.
— У меня есть на продажу, больше, чем у большинства других. Как насчет этого клинка? Лучше, чем тесак у тебя на бедре, а? Погляди, у него идеальный баланс. Видишь? Когда-то этот клинок принадлежал герою.
— Мелаш, это цепной меч. Не бывает цепных мечей с идеальным балансом. У них вообще нет баланса.
— Чего ты привязался, а?
— Я хочу винтовку.
Мелаш потрогал языком нарыв на губе.
— Ну хорошо. Но пушка тоже была оружием героя. Ты же знаешь, я тебе врать не стану.
— И снова неправда, — Септим протянул руку и постучал по поблекшему трафаретному изображению кода Муниторума на прикладе. — Мне она кажется обычным оружием Гвардии. Что там дальше, старик? Расскажешь, что тебе нужно кормить семью?
Торговец вздохнул.
— Ты делаешь мне больно.
— Не сомневаюсь, — Септим отодвинулся в сторону, когда мимо прошла небольшая группа рабов. На Черном Рынке еще никогда не было такой суеты. Пребывание посреди такого обилия жизни, словно на ночном рынке настоящего города, почти что приводило в замешательство.
— Мелаш, просто продай мне проклятую пушку. Что ты хочешь взамен?
Человек прикусил нижнюю губу.
— Можешь достать мне батарей? Мне нужны энергоячейки, Септим. Все тащат на борт светильники, но через несколько недель после отправки начнется дефицит энергоячеек. И кофеин. Можешь достать мне немного кофеинового порошка со станции?
Септим пристально поглядел на него.
— А теперь скажи, чего ты на самом деле хочешь, и перестань юлить, если я откажусь.
На лице старика появилась более искренняя, но и более неловкая улыбка.
— Отработаешь?
Септим вскинул бровь. Бионический глаз щелкнул и заурчал, словно пытаясь повторить выражение. 
— Продолжай.
Мелаш почесал лысую макушку.
— Есть проблема с бандой на нижних палубах. Ребята Хокроя, новички с Ганга. Много свежей крови, еще не усвоили законы. Они меня обокрали. Ненамного, но я начинал с малого. Монеты, мой пистолет и кое-какую бижутерию моей жены… Она мертва, погибла при нападении Ангелов, но… я бы хотел получить их назад, если ты сможешь это устроить.
Септим протянул руку. Мелаш плюнул на ладонь и пожал руку слуги.
— Я имел в виду — дай мне винтовку, Мелаш .
— О, ясно, — человек вытер руку о форменные штаны. Септим, поморщившись, сделал то же самое.
— Прелестно, — пробормотал он. — Когда ты крал винтовку, забрал ремень?
— Ремень?
— Ремень, чтобы носить ее на плече.
— Ремень ему. Я не имперский склад снабжения, парень, — торговец протянул ему лазган. — Кстати, ее нужно смазать. И я еще не менял батарею. Удачной охоты.
Септим двинулся обратно в толпу, минуя лоток Аркии. Прилавок вдовца, когда-то бывший центром Черного Рынка, находился в сердце урагана — зоне спокойствия, вокруг которой царит хаос.
Он остановился у пустой стойки.
— Где Аркия? — поинтересовался он у женщины по соседству.
— Септим, — поприветствовала она его смущенной улыбкой. По возрасту она вполне годилась ему в бабушки, но все равно потянулась разгладить спутанные седые волосы. — Разве ты не слышал? Аркия нас покинул.
— Покинул? — какую-то секунду он изучал толпу. — Перебрался на станцию? Или ушел жить вглубь корабля?
— Он… — она запнулась, увидев в его обтянутой перчаткой руке винтовку. — Его убили через несколько ночей после того, как господин из Легиона пришел сюда наказать его.
— С тех пор прошли недели. Мне никто не говорил.
Она практически скромно пожала плечами.
— Ты был занят, Септим. Гонялся за навигатором и занимался сборами для Легиона, как я слышала. Дети и матери… Скольких ты привел на борт? Когда их выпустят из рабских трюмов?
Он отмахнулся от расспросов.
— Расскажи мне про Аркию.
Старуха скривилась, когда холодный воздух коснулся одного из ее гнилых зубов.
— В ночь после прихода господина из Легиона Аркия стал изгоем. Люди думали, что быть рядом с ним — несчастье, что они рискуют навлечь на себя неудовольствие Легиона, как это случилось с ним. Потом стало хуже — он начал утверждать, что снова видел свою дочь, которая бегает в коридорах за Черным Рынком. После этого он всегда был один . Через неделю мы нашли тело.
Она не старалась скрыть свои чувства и боль в глазах. Убийства среди смертного экипажа были суровой реальностью на борту «Завета», они случались так часто, что посрамили бы преступников из имперского улья. Избитые и заколотые трупы обнаруживались достаточно регулярно, чтобы мало кто из смертных хотя бы ухом повел, если только это не был кто-то из знакомых. Но Аркию знали все, пусть даже только и благодаря его дочери.
— Как он умер? Какие следы вы на нем обнаружили?
— Его выпотрошили. Мы нашли его сидящим у стены в одном из зернохранилищ. Глаза открыты, рот закрыт, в руке побрякушка для волос, принадлежавшая его дочери. Внутренности были выпущены наружу и разбросаны по его коленям и полу вокруг.
Узас . Мысль всплыла незваной, и Септим не дал ей сорваться с губ. Как бы то ни было, старухе не нужно было этого слышать. Но она увидела все в его глазах.
— Ты знаешь, кто это сделал, — уставилась она на него. — Так ведь? Возможно, кто-то из Легиона. Может быть, даже твой хозяин.
Он изобразил безразличие, не наигранно пожав плечами.
— Талос бы его освежевал и подвесил на Черном Рынке, как и обещал. Тебе следовало бы об этом знать, он так уже делал. Если это и было делом рук Легиона, то кого-то другого.
Узас. 
Это мог быть любой из них, однако, появившись в сознании, имя прилипло, словно паразит. Узас. 
— Мне нужно идти, — выдавил он улыбку. — Благодарю, Шала.

Он не считал себя убийцей, хотя богам с обеих сторон этой войны было ведомо, что убивать ему доводилось множество раз. Долг звал, и его зов часто включал в себя фицелиновую вонь и грохот перестрелок в тесном пространстве или же хруст врубающегося в тело мачете. Всякий раз, когда он вспоминал омерзительный скрежет погружающегося в плоть и наткнувшегося на кость клинка, пальцы правой руки начинало неприятно покалывать. Он был всего лишь человеком — часто требовалась вторая, а то и третья попытка, чтобы разобраться с чужой рукой, особенно если ей размахивали, пытаясь вцепиться ему в лицо.
Но при этом он не считал себя убийцей. Не вполне.
Цепляясь за это отрицание, будто оно давало какую-то защиту, он также испытывал мрачную гордость от того факта, что никогда не получал удовольствия от убийства. Во всяком случае, до сих пор. Большинство людей, погибших от его руки за последнее десятилетие, так или иначе были законной добычей просто потому, что сражались на стороне врага.
Он мог успокоить свою совесть, даже когда доходило до похищений, повторяя себе — и жертвам — что жизнь на борту «Завета» неизмеримо лучше, чем в притоне Корсаров, откуда он их забирал.
Но тут другое дело. Предумышленность — самое малое. Из-за всего предприятия, от соглашения до исполнения, у него по коже ползли мурашки. 
Октавия. Он слишком много времени был рядом с ней. Провел слишком много часов, сидя с ней и обсуждая жизнь на борту «Завета», вынужденно исследуя и анализируя свое существование вместо того, чтобы пробиваться вперед под защитой привычного отрицания, опережая чувство вины.
Как-то раз, не так давно, она спросила, как его зовут. «Не Септим», — рассмеялась она, когда он назвал его. — «Как тебя звали раньше?».
Он не сказал ей, поскольку это более не имело значения. Он был Септимом, Седьмым, а она — Октавией, Восьмой. Ее прошлое имя также вряд ли что-то значило. Эвридика Мерваллион была мертва. Значили ли что-либо семейные узы? Меняло ли сейчас что-то богатство ее рода? А как насчет хороших манер, которым ее учили как ребенка терранских аристократов?
Теперь их формировал «Завет». Септим был созданием этих черных коридоров, бледным мужчиной, работавшим на изменников, который сжимал два пистолета и шагал по темным недрам нечестивого корабля, намереваясь совершить убийство. Он был пиратом, пилотом, оружейником… и таким же еретиком, как и те, кому он служил.
Неприятны были не мысли сами по себе, неприятно было то, что они вообще пришли ему в голову. Черт бы побрал эту женщину. Почему она с ним это делает? Она вообще знает, что делает с ним? Уже несколько недель она отказывалась вообще его видеть. Какого черта он сделал не так? Это ее вопросы подняли со дна грязь, которую не стоило трогать. 
Двери в оружейную Первого Когтя разошлись на смазанной гидравлике. Он посмотрел на лазерную винтовку у себя в руках, проверяя ее напоследок перед тем, как вручить новому владельцу.
— Марук, у меня для тебя кое-что… Господин?
Талос стоял у своей оружейной стойки, а Марук работал ручным буравом, водя зубастым инструментом по краю наплечника Повелителя Ночи. Не слишком высокому Маруку пришлось забраться на табурет, чтобы дотянуться.
— Небольшое повреждение, — сказал Талос. На нем не было шлема, и черные глаза уставились на Септима. — Я бился с Ксарлом. Где ты нашел лазерную винтовку Имперской Гвардии типа «Кантраэль»?
— На Черном Рынке. Это… подарок Маруку.
Талос наклонил голову, в его взгляде проскользнуло что-то от грифа.
— Как идет сбор?
— Рабские трюмы вновь наполняются. Однако найти незатронутых порчей детей было непросто. В Зенице Ада много мутантов.
Повелитель Ночи согласно фыркнул.
— Это правда. Но что не так? Тебе неуютно. Не трать время на ложь мне, я вижу след на твоем лице и слышу отметки в голосе.
Септим давно привык к грубой и непосредственной прямоте своего хозяина. Единственным способом иметь дело с Талосом было отвечать в той же манере.
— Аркия мертв. Его выпотрошили и бросили в зернохранилище.
Повелитель Ночи не шевельнулся. Марук продолжал трудиться.
— Отец рожденной в пустоте? — спросил Талос.
— Да.
— Кто его убил?
Септим молча покачал головой.
— Ясно, — тихо произнес Талос. Возобновилось молчание, нарушаемое только металлическим скрежетом бурава Марука, вгрызавшегося в дефекты брони. Вероятно, он понятия не имел, о чем они говорят, поскольку не знал ни слова по-нострамски. — Что еще?
Септим положил лазган на верстак Марука. Когда он снова встретился взглядом с Талосом, его единственный глаз прищурился, а бионический расширился в симпатической гармонии.
— Откуда вы узнали, что есть что-то еще, господин?
— Догадка. Говори.
— Мне нужно убить кое-каких людей. Из экипажа. Никого ценного.
Талос кивнул, однако выражение его лица говорило, что он не согласен.
— Почему они должны умереть?
— Торговое соглашение, которое я заключил на Черном Рынке. Они из экипажа Ганга, и некоторые новички чересчур наслаждаются беззаконием нижних палуб.
— Назови их имена.
— Вожак банды — Хокрой. Это все, что мне известно.
Талос не отводил глаз.
— И ты думал, что я просто позволю тебе это сделать? Бродить в одиночестве по нижним палубам, убивая других членов экипажа?
— Мне…не приходило в голову, что вы сочтете это неправильным, господин.
— При обычных обстоятельствах и не счел бы, — проворчал Повелитель Ночи, осматривая ремонт наплечника. — Достаточно, благодарю. — Марук слез с табурета. — Вершить правосудие — это не дело экипажа, Септим. Убийство Аркии было не их делом, и не твое дело выслеживать шайку воров. Времена меняются, и нам нужно меняться вместе с ними. Новые члены экипажа — те, что с Ганга — должны встретиться лицом к лицу с последствиями беззакония. Решение Возвышенного не обращать внимания на действия смертных на борту более не приемлемо. По коридорам бродит слишком много новых душ, а из старых слишком многие привыкли жить без последствий.
Талос на мгновение прервался, подойдя к лежащему на рабочем столе Септима шлему.
— Думаю, Легиону пришло время усилить контроль над своими подданными, восстановив железный закон. Рабам нельзя давать ключи от царства. Это приводит к анархии, — его улыбка вышла кривой и чуть более, горькой, чем обычно. — Поверь мне, я такое уже видел.
— Нострамо?
— Да. Нострамо, — воин пристегнул шлем на место. Септим услышал змеиное шипение тесно прижимающихся к вороту запоров. — Я с этим разберусь, как следовало разобраться несколько недель назад.
— Господин, я…
— Нет. Ты не должен ничего делать. Это дело Легиона, Септим, а не твое. А теперь позаботься о подготовке к грядущей осаде. Через считанные дни мы отправляемся к Виламусу.
Слуга посмотрел на хозяина.
— Правда ли то, о чем говорят на станции?
Талос тихо фыркнул.
— Зависит от того, что именно там говорят.
— Что Виламус — это крепость-монастырь Адептус Астартес. Что весь флот Кровавого Грабителя будет осаждать один из самых укрепленных миров Империума.
Талос проверил оружие и присоединил его к броне магнитными замками — болтер на бедро, клинок за спину.
— Да, — произнес он. — Все это правда.
— Вас не тревожат возможные потери, господин?
Легионер приподнял плечо, едва заметно пожав им. Лишенные челюстей черепа загремели о броню, переговариваясь друг с другом щелчками.
— Нет. Все, что нам нужно сделать — остаться в живых, поскольку настоящий бой произойдет позже. Вот тогда прольется наша кровь, Септим. Когда мы будем отбивать «Эхо проклятия».  

XVI
ГАМБИТЫ

На Черном Рынке было спокойнее, чем обычно, и вскоре она увидела почему. Причина — семь лишенных кожи причин — находилась у всех над головой, свисая с потолка на ржавых цепях.
Когда Пес вошел, то наступил в кровь, что привело к потоку приглушенного ворчания.
— Легион преподает экипажу урок, — произнес он, не удосужившись почистить рваные ботинки.
Урок был сырым. Судя по пятнам на полу, с каждого из семи тел изрядно накапало. Люди продолжали разносить на подошвах кровь по всему Черному Рынку, а запах был примечателен даже для корабля еретиков. Пока Октавия наблюдала, по «Завету» пробежала дрожь — очередные тестовые запуски, проводимые двигательными командами. Скованные тела закачались на крестовых подвесах, и из распоротого живота одного из них выпало что-то длинное и зловонное. Оно шлепнулось на пол, словно склизкий канат жира, поблескивающая мясная веревка.
Пес заметил пристальный взгляд Октавии и ошибочно истолковал выражение омерзения на лице как замешательство.
— Внутренности, — сказал он.
— Спасибо, я догадалась.
— Вам не следует их есть, — сообщил он с глубокомысленной мудростью опытного человека.
— Я и не собиралась.
— Хорошо.
Октавия вновь перевела взгляд на толпу. Никто не смотрел в ее сторону дольше секунды. Раньше для одних она была диковинкой, а другие ее игнорировали. Теперь же все они, от мала до велика, сторонились ее и отворачивались, стоило ей хотя бы посмотреть в их направлении.
Разумеется, она знала причину. За недели, которые прошли с тех пор, как она убила своего слугу, история об этом широко разошлась. Покидать комнату казалось ошибкой, однако сидеть и прятаться наедине с собственной скукой больше не было сил. Пребывая в изоляции, она бы сошла с ума с тем же успехом, как если бы отважилась снова пройтись по коридорам корабля в одиночестве.
По Черному Рынку шагал один из воинов Легиона, с оружием и в шлеме. Расслабленная походка указывала на обычное патрулирование, хотя до сих пор она ни разу не видела, чтобы легионеры появлялись здесь иначе, чем по особым делам.
— Навигатор, — поприветствовал ее Повелитель Ночи, удостоив кивка на ходу. Над шлемом возвышался стилизованный гребень в виде расправленных крыльев вроде тех, которые есть у летучих мышей или же у демонов со страниц священных текстов.
Она не узнала воина — он принадлежал к одному из других Когтей — и потому ограничилась приглушенным «повелитель».
Воин покинул Черный Рынок и направился вглубь корабля. «Это также объясняет, почему все ведут себя, как положено», — подумала она.
Освежеванные тела раскачивались наверху, жутко подражая висевшим на мостике боевым знаменам Легиона, и шевелясь от ветерка из системы очистки воздуха. Ободранная рука свисала недалеко от лица Октавии, пока она разглядывала жестяные безделушки, выложенные на столе. Безжизненно улыбнувшись, торговец быстро отвел взгляд.
Октавия двинулась дальше. Добравшись до лотка Аркии, она провела кончиками пальцев по голой деревянной поверхности, озираясь в поисках объяснения его отсутствия. Никто не встречался с ней взглядом на достаточно долгое время, чтобы задать вопрос. Она проверила повязку, хотя и знала, что та на месте, и приняла решение. Пора отсюда убираться. Для прогулки можно найти и другие места. Возможно, наблюдательную палубу.
Она развернулась и налетела прямо на кого-то. Ее лицо отскочило от его груди, голова откинулась назад, и она грохнулась на скользкую от крови палубу. У нее слезились глаза и болел зад.
— Какого рожна… — проговорила она, прикрыв рукой рот и нос. Между пальцев сочилась кровь.
— Прости, — Септим протянул руку. — Не ожидал, что меня боднут.
Она приняла его помощь и поднялась на ноги. Пес предложил ей клочок ткани, который выглядел так, будто он стирал им сажу с тех частей тела, которые не стоило показывать. Она покачала головой и воспользовалась собственным рукавом. Ох, видел бы ее сейчас отец.
— Сломан? — она помяла нос.
— Нет. 
— Болит так, как будто «да».
— Как я уже сказал, прости меня. Я тебя искал. Первый Коготь собирается, и они приказали, чтобы мы оба присутствовали.
Это не сулило ничего хорошего.
— Хорошо. После тебя.

— Что  вам от меня нужно? — переспросила Октавия. Она не смеялась. Ей хотелось, но не удавалось.
Первый Коготь собрался в своей оружейной, однако здесь были не только они. Октавия пришла вместе с Септимом и Псом, обнаружив, что Марук уже тут, что было не удивительно. Но техножрец — это совсем другое дело. Казалось, железный упырь в шелестящих одеяниях практически не обращает внимания на Повелителей Ночи, прохаживаясь по их святилищу и изучая редкости и запчасти для доспехов.
— Я никогда раньше не получал доступа в оружейную комнату Легионес Астартес, — его дребезжащий голос звучал заинтересовано. — Интригующий беспорядок.
Техноадепт был одного роста с воинами, хотя по сравнению с ними выглядел худым как жердь. Он склонился над столом Марука, внешне полностью поглощенный подталкиванием по деревянной поверхности ручного термосчетчика — так ребенок пихает мертвого домашнего питомца, чтобы выяснить, дышит ли тот.
— Сломано, — провозгласил Делтриан в пространство. Никто не ответил, и он выдвинул из кончиков пальцев микроинструменты, приступив к починке.
— Что вам от меня нужно? — снова спросила Октавия. В ее голосе все еще слышалось недоверие, напрочь лишавшее его уважительности. — Я не понимаю.
Как и всегда, когда на нем не было шлема, Талос изъяснялся мягко и спокойно.
— Когда осада Виламуса закончится, мы намереваемся атаковать корабль Красных Корсаров, один из их флагманов под названием «Пагубное наследие». Ты отправишься вместе с нами на штурмовой абордажной капсуле. Как только мы захватим корабль, ты направишь его в варп вместе с «Заветом крови», и мы двинемся к Великому Оку в Сегментум Обскурус.
Пес издал гортанное рычание, будто животное, в честь которого он получил свое имя. Октавия с трудом смогла моргнуть.
— Как «Завет» совершит прыжок без меня?
— С этим я разберусь, — сказал Талос.
— А как мы займем целый боевой корабль врага?
— И с этим я тоже разберусь.
Она покачала головой.
— Не хочу проявить неуважение, но… если это будет честный бой…
Талос искренне расхохотался.
— Это не будет честным боем. Потому-то мы и победим. Восьмой Легион не питает любви к честным сражениям.
— Мы их обычно проигрываем, — философски заметил Сайрион.
— Кровавую работу мы возьмем на себя, — голос Ксарла доносился из вокса рычанием, но каким-то образом продолжал передавать его вечное нетерпение. — Не утруждай этим свою маленькую хрупкую голову.
— Но… как вы это сделаете? — поинтересовалась Октавия.
— Предательство, — Талос наклонил голову. — Как же еще? Детали несущественны. Тебе нужно знать только вот что: позаботься о том, чтобы быть готовой и вооруженной к моменту нашего возвращения с Виламуса. Ты присоединишься к нам в абордажной капсуле, и мы защитим тебя во время продвижения по вражеским палубам. Навигатор «Наследия» должен погибнуть быстро, иначе он перебросит корабль, пока мы еще будем на борту. Мы убьем его, поместим тебя на его место и захватим контроль над вражеским мостиком.
Взгляд Октавии переместился на Делтриана.
— А… почтенный техноадепт?
— Он идет с нами, — кивнул Сайрион.
Техножрец изящно развернулся, жужжа механическими суставами.
— Как вы и просили, мои сервиторы переоснащены и сделаны многозадачными для запланированных вероятностей. 
Она бросила взгляд на Септима, тот ответил неловкой улыбкой. 
— Я тоже иду. Как и Марук.
— Кара за многие мои грехи, — проворчал Марук. Он сглотнул и замолчал, когда Узас повернулся к нему.
— И я тоже иду, — сообщил Пес. Его заявление было встречено молчанием. — Иду, — упрямо повторил он и обратил к Октавии незрячие глаза. — Хозяйка?
— Хорошо, — усмехнулся Сайрион. — Бери эту маленькую крысу.
— Пса , — почти угрюмо отозвался Пес. Теперь у него было имя, и он упорно за него цеплялся.
— Я знаю, что такое Виламус, — обратилась она к ним. — Поэтому-то я и не могу поверить, что вы так убеждены, будто выживете там. Крепость-монастырь? Мир Адептус Астартес?
Сайрион повернулся к Талосу.
— Почему она никогда не говорит «повелитель», когда обращается к нам? Обычно ты суровее воспитывал этих смертных, брат.
Талос проигнорировал его.
— Никто из нас не погибнет на Виламусе, — произнес он.
— Кажется, вы очень в этом уверены… повелитель.
Пророк кивнул.
— Уверен. Мы не примем участия в основной части осады. Гурон поручит нечто иное. Если я прав, то впервые с момента твоего появления на борту нам предстоит вести войну своими методами.
— А так мы обычно не проигрываем, — добавил Сайрион. На сей раз в его голосе не было и тени веселья.

Вариэль открыл глаза.
— Войдите.
Дверь с горестным шумом поднялась по направляющим. Апотекарий ненавидел те времена, когда его Орден обосновался в Зенице Ада. Быть может, станция и являлась чудом военной мысли, однако она была грязной и запущенной, что проявлялось в виде тысячи неприятных вещей.
— Вариэль, — поприветствовал его Талос, входя в комнату.
Вариэль не стал вставать со своего места посреди пола. Медитативный контроль над телом ослаб, и к нему вернулось осознание реального мира. Замедленное до состояния практически полного покоя основное сердце возобновило нормальное биение, и он снова ощутил тепло погруженных в тело игл подключения доспеха.
— Я подозревал, что ты можешь быть погружен в самосозерцание, — произнес Талос сквозь ротовую решетку шлема. — Но это более не может ждать.
Вариэль подвинулся к стоящему у стены хирургическому столу.
— Оба послеоперационных осмотра не выявили изъянов в моей работе или же в процессе твоей регенерации.
Талос покачал головой.
— Я пришел не за этим.
— Тогда что тебя привело?
— Вариэль, я пришел поговорить с тобой, как брат с братом. Вдали от ушей моего Легиона и твоего Ордена.
Корсар прищурил бесстрастные глаза.
— И при этом ты стоишь… как вы там говорите? Облаченный в полночь? С твоего доспеха на меня взирает крылатый череп Нострамо, а на моей броне сжатая рука Гурона.
— Это наблюдение? — Талос улыбнулся под маской-черепом. — Или предостережение?
Вариэль не ответил.
— Ты даже не показываешь лица.
— Здесь слишком ярко.
— Ну, тогда говори.
— Ты — брат Первому Когтю. Эта связь была выкована на Фриге и оставалась нерушимой два десятилетия. Прежде чем продолжить, я должен знать, намереваешься ли ты соблюсти клятву, которую давал той ночью.
Вариэль редко моргал. Талос это уже замечал и подозревал, что такая привычка особенно деморализовывала смертных. Он гадал, выработал ли Вариэль эту особенность со временем, или же она была природной тенденцией, ставшей более заметной после имплантации геносемени.
— Для меня Фрига была почти тридцать лет назад. Говоришь, для тебя всего лишь двадцать? Интересно. У варпа чудесное чувство юмора.
— Клятва. Вариэль, — произнес Талос.
— Я не клялся на Фриге. Я дал обещание. Есть разница.
Талос обнажил меч, оружие отбросило на пустые стены блики яркого света.
— Все так же один из самых изысканных клинков, что я видел, — почти что вздохнул Вариэль.
— Он спас твою жизнь, — сказал пророк.
— А я спас твою всего несколько недель тому назад. Можно было бы сказать, что мы квиты, а мое обещание исполнено. Скажи, ты все еще видишь сны об эльдар?
Талос кивнул, но ничего не добавил.
— Вне зависимости от того, спас ты мою жизнь или нет, мне нужна твоя помощь.
Наконец Вариэль поднялся на ноги и направился к крайней секции рабочего места — стерильной раковине, окруженной стойками с инструментами и жидкостями. С большой аккуратностью он отсоединил перчатки, снял их и стал медленно-медленно мыть и без того идеально чистые руки.
— Ты хочешь, чтобы я предал свой Орден, не так ли?
— Нет. Я хочу, чтобы ты предал их, обокрал их и бросил их.
Вариэль медленно моргнул, словно млеющая на солнце ящерица.
— Бросить. Интересно.
— Более того, я хочу, чтобы ты присоединился к Первому Когтю. Ты должен быть с нами и вести эту войну в составе Восьмого Легиона.
Вариэль вытер руки чистым полотенцем.
— Переходи к сути, брат. Что ты затеваешь?
Талос извлек из поясного подсумка ауспик. Переносной сканер, на котором остались следы десятилетий использования, знавал и лучшие времена, однако, будучи активированным, работал достаточно неплохо. На маленьком экране появилось двухмерное изображение, первоисточник которого Вариэль немедленно узнал.
— «Пагубное наследие», — произнес апотекарий. Он поднял взгляд, впервые попытавшись встретиться глазами с пророком. Это удалось, пусть и через глазные линзы собеседника. — Я гадал, узнаешь ли ты его происхождение, а если узнаешь — будет ли это тебя волновать.
— Меня оно волнует, — Талос деактивировал ауспик. — Это наш корабль, и после Виламуса он вновь окажется в руках Восьмого Легиона. Но для того, чтобы отбить его, мне нужна твоя помощь.
С наплечника Вариэля на Повелителя Ночи косилось растянутое безглазое лицо Калласса Юрлона. На жесткой коже все еще красовалась звезда Пантеона, чернота которой выделялась на тусклом персиково-розовом цвете содранной плоти.
— Допустим, я согласился… Что бы от меня потребовалось? — спросил Вариэль.
— Мы не можем штурмовать крейсер, заполненный Красными Корсарами. Мне нужно, чтобы шансы сместились в нашу пользу еще до того, как абордажные капсулы попадут в цель.
— Знаешь, большая часть его экипажа — все еще нострамцы, — говоря, Вариэль не смотрел на Талоса. — Выжившие. Омоложенные офицеры, которых ценят за опыт. Дети первого поколения изгнанников вашего сгинувшего мира. Повелители Ночи едва ли являются братством благостно-добрых хозяев, однако подозреваю, что многие предпочтут холодные объятия дисциплины Восьмого Легиона хлыстам погонщиков рабов Красных Корсаров.
Он фыркнул.
— Возможно, они даже помогут тебе захватить корабль. Но не навигатор. Эзмарельда точно человек Гурона.
Талос не попался на приманку.
— Мне нужна твоя помощь, брат.
На какое-то время апотекарий прикрыл глаза, наклонившись над рабочим местом и опустив голову. Из-под брони доносилось глубокое дыхание, от которого плечи вздымались и опадали с гудением работающего доспеха.
Изо рта Корсара раздался какой-то шум, и он содрогнулся. Талос уже чуть было не спросил, что не так, но Вариэль снова издал этот звук, и его плечи затряслись. Когда апотекарий отошел от стола, его глаза сияли, а мертвые мускулы губ растянулись в пародии на улыбку. Он продолжал издавать звук — нечто среднее между повторяющимся ворчанием с придыханием и тихим криком.
Впервые за десятилетия Вариэль Живодер смеялся.

Дверь снова открылась, и он поднял голову, хотя ему и потребовалось несколько попыток, чтобы заговорить.
— Еженедельный глоток воды? — с ухмылкой спросил он на готике.
Отозвавшийся голос говорил на нострамском.
— Как я погляжу, они все так же держат тебя тут, будто пойманную шлюху.
Рувен издал сдержанно-удивленное рычание.
— Пришел второй раз поиздеваться надо мной, брат?
Талос присел возле пленника с урчанием работающего доспеха.
— Не совсем. Я поговорил с Корсарами насчет твоей судьбы. Они собираются скоро тебя казнить, поскольку больше не могут ничего вырвать из твоего разума.
Рувен медленно выдохнул.
— Не уверен, что смогу снова открыть глаза. Мои веки не препятствуют свету, такое ощущение, что они приросли, — он дернул оковы, но это был слабый раздраженный жест. — Не позволяй им убить меня, Талос. Я лучше умру от клинка Легиона.
— Я тебе ничем не обязан.
Рувен улыбнулся, потрескавшиеся губы раздвинулись, обнажив больные зубы.
— Ага, это так. Так зачем ты пришел?
— Мне хотелось кое-что узнать от тебя, Рувен, пока ты еще жив. Что ты выиграл от того, первого предательства? Почему ты отвернулся от Восьмого Легиона и облачился в цвета Сынов Гора?
— Мы все сыны Гора. С нами его наследие, — Рувен не сдержал пыла в голосе. — Абаддон — это Погибель Империума, брат. Его имя шепчет триллион перепуганных душ. Ты слышал легенды? В Империуме даже верят, что он клонированный сын Гора. И на то есть причины. Империум падет. Возможно, не в этом столетии, и может быть, даже не в следующем. Но он падет, и Абаддон будет там, попирая сапогом горло обескровленного трупа Императора. Абаддон будет там в ночь, когда Астрономикон сгинет и Империум, наконец, погрузится во тьму.
— Ты до сих пор веришь, что мы можем выиграть эту войну? — Талос замешкался, поскольку просто не ожидал подобного. — Если Гор потерпел неудачу, какие шансы у его сына?
— Все. Неважно, что скажешь ты или я — это судьба, начертанная среди самих звезд. Насколько те силы, что находятся сейчас в Оке, превосходят числом первых беглецов после провала Осады Терры? Сколько миллиардов людей, сколько бессчетных тысяч кораблей собралось под знаменем Магистра Войны за десять тысячелетий? Мощь Абаддона затмевает все, чем когда-либо повелевал Гор. Тебе это известно так же хорошо, как и мне. Будь мы в состоянии достаточно долго удержаться от междуусобной резни, мы бы уже мочились на кости Империума.
— Даже примархи проиграли, — не сдавался Талос. — Терра запылала, но вновь поднялась. Они проиграли, брат.
Рувен повернул лицо к пророку, сглатывая, чтобы облегчить муки, которые испытывал при разговоре.
— Вот потому-то ты и остаешься слеп к нашей судьбе, Талос. Ты все еще преклоняешься перед ними. Почему?
— Они были лучшими из нас, — по голосу пророка Рувену было ясно, что тот никогда раньше не обдумывал этот вопрос.
— Нет. В тебе говорит преклонение, брат, а ты не можешь позволять себе быть столь наивным. Примархи были возвеличиванием человечности — величайшими атрибутами человечества, уравновешенными его величайшими изъянами. За каждым триумфом или озарением сверхъестественной гениальности следовало сокрушительное поражение или еще один шаг вглубь безумия. И чем они стали теперь? Те, кто все еще существует — это далекие воплощения, принесшие клятву верности богам, которых они представляют, и возвысившиеся, чтобы посвятить свои жизни Великой Игре. Подумай о Циклопе, который всматривается во всемерную вечность своим губительным глазом, пока Легион ходячих мертвецов выполняет распоряжения его немногочисленных уцелевших детей. Подумай о Фулгриме, которого столь восхитило величие Хаоса, что он остается слеп к тому, как его собственный Легион раскололся тысячи лет назад. Подумай о нашем отце, который закончил свою жизнь противоречащим самому себе безумцем — в одно мгновение он посвящал себя тому, чтобы преподать Императору некий грандиозный идеалистический урок, а в следующее был занят лишь тем, что пожирал сердца всех оказавшихся рядом рабов, сидя в Вопящей Галерее, смеясь и слушая стенания проклятых.
— Ты не отвечаешь на мой вопрос, Рувен.
Он снова сглотнул.
— Отвечаю, Талос. Отвечаю. Восьмой Легион слаб и неуравновешен — разрушенный союз, который посвящен собственному садистскому наслаждению. Никаких великих целей, только резня. Никаких высших амбиций, кроме борьбы за выживание и жажды убивать. В этом нет тайны. Я больше не Повелитель Ночи, однако я все еще нострамец. Думаешь, мне нравилось становиться на колени перед Абаддоном? Думаешь, я получал удовольствие от того, что Магистр Войны возвысился не из моего Легиона, а из другого? Я ненавидел Абаддона, но в то же время уважал его, потому что он совершит то, чего не сможет более никто. Боги отметили его, избрав остаться в материальном царстве и исполнить то, чего не смогли совершить примархи.
Рувен судорожно вдохнул, заметно ослабев к концу речи.
— Ты спрашивал, почему я примкнул к Осквернителю, и ответ заключается в судьбе примархов. Они никогда не намеревались стать наследниками империи. Их участь, не говоря уж об их возвышении, была предопределена с рождения. Они — лишь отголоски, которые почти исчезли из галактики, вовлеченные в Великую Игру Хаоса вдали от глаз смертных. Империя принадлежит нам, ибо мы еще здесь. Мы — воины, оставшиеся позади.
Талосу потребовалось несколько секунд, чтобы ответить.
— Ты действительно веришь в то, о чем говоришь. Я уверен.
Рувен издал сдавленный смешок.
— Все в это верят, Талос, потому что это правда. Я покинул Легион, поскольку отверг бесцельную резню вместе с наивной и бесполезной надеждой просто выжить в войне. Для меня было мало просто выжить. Я хотел победить.
Узник опал в оковах. Вместо того, чтобы безвольно повиснуть, он рухнул вперед, врезавшись в холодный пол. Сперва он не смог пошевелиться. Ошеломление было слишком сильным, как и боль в потревоженных падением пробуждающихся мышцах.
— Я… я свободен, — выдохнул он.
— Да, брат. Ты свободен, — Талос помог дрожащему колдуну сесть. — Пройдет несколько минут, прежде чем ты вновь сможешь пользоваться ногами, однако нам нужно торопиться. На, выпей пока что. 
Рувен протянул руку, и его пальцы обхватили предложенную чашку. Жестянка в онемевших пальцах была теплой. К конечностям уже возвращалась чувствительность.
— Я ничего не понимаю. Что происходит?
— Я предложил Кровавому Грабителю запасы из наших резервов геносемени в обмен на твою жизнь, — Талос дал собеседнику осознать неимоверную ценность подобного предложения. — А потом я пришел освободить тебя или же перерезать тебе глотку, — признался пророк. — Твоя участь зависела от твоих слов. И я согласен с тобой в одном, брат. Я тоже устал просто выживать в войне. Мне хочется начать побеждать.
— Мне нужна моя броня. И оружие.
— Они уже в арсенале Первого Когтя.
Рувен сжал охватывающий шею железный ошейник.
— И еще это. Это нужно снять. Я не могу призвать свои силы.
— Септим его снимет.
Колдун усмехнулся. Звук определенно был болезненным.
— У тебя уже дошло до Септима? Когда я последний раз ходил по коридорам «Завета», тебе служил Квинт.
— Квинт умер. Ты уже можешь встать? Я тебе помогу, однако времени мало, и свет начинает причинять мне боль даже через шлем.
— Постараюсь. Но мне нужно знать, зачем ты меня освободил. Ты не милосерден, Талос. Не к врагам. Скажи мне правду.
Пророк вздернул бывшего брата вверх, приняв на себя большую часть веса Рувена.
— Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал за спасение твоей жизни.
— Сделаю. Скажи, что.
— Очень скоро «Завету» придется лететь без навигатора, — голос пророка стал тише и мягче. — Мы снимем ошейник и восстановим твои силы, потому что больше никто не сможет этого сделать, Рувен. Мне нужно, чтобы ты перебросил корабль.  

Часть III
ЭХО ПРОКЛЯТИЯ

XVII
ВИЛАМУС

Тарина помассировала глаза пальцами, нажав так сильно, что увидела цветные пятна. С облегчением почувствовав, что зуд пропал, она подрегулировала прикрепленную к уху вокс-гарнитуру, дважды постучала по ней и убедилась, что та все еще так же бесполезна, как и последние несколько недель.
Последнее время ее ауспик не столько звенел, сколько булькал, ритмичная запись сканирования превратилась в неровное бормотание помех. Изображение на экране было таким же отчетливым, как и звук сканера — оно демонстрировало поток искажений, в которых не было никакого смысла.
Она знала причину помех. Все знали. Впрочем, это не помогало с ними справиться. Тарина повернулась на кресле.
— Смотритель Примарис? — позвала она через всю комнату.
Смотритель Примарис Матаска Шул подошла, храня строгое молчание. Тарина почувствовала, что за повышение голоса ее вскоре ожидает выговор.
— Да, сестра, — с преувеличенной заботой произнесла старая женщина.
Тарина ввела код перенастройки, после которого на дисплее ее сканера ровным счетом ничего не изменилось.
— Смотритель Примарис, простите, что вмешиваюсь. Я лишь хотела узнать, уточнили ли авгуры свои прогнозы относительно продолжительности этих помех.
Смотритель Примарис одарила ее улыбкой своих тонких губ. 
— Солнечная буря создает проблемы для всех нас, сестра. Консилиум Примарис встретится с Десятым капитаном для третьего рассмотрения, когда прозвонит колокол. До тех пор доверяй себе и своим приборам, хотя сейчас они и могут быть слепы.
Тарина поблагодарила начальницу и вернулась к своей консоли. Находившееся в центре системы Виламуса солнце Вила, несомненно, было темпераментным благодетелем. Только-только начинался седьмой год службы Тарины в Смотрителях Виламуса, и это была уже пятая вспышка Вилы. Однако ни одна еще не длилась так долго. Прошлые периоды солнечной нестабильности завершались спустя несколько дней. Этот же продолжался уже третью неделю, и не было видно признаков спада.
Она пролистала архивные изображения яркого и горделивого пламенного сердца, находящегося в центре системы. На нескольких картинках из тех, которые были записаны спутниками крепости-монастыря перед потерей связи с поверхностью, солнце выбрасывало с поверхности огромные дуги туманной плазмы — гораздо выше уровня активности, типичного для солнечной вспышки.
Обучение Тарины было сконцентрировано на межзвездных операциях, поскольку она работала в командном стратегиуме крепости-монастыря. Она знала, на что смотрит, и хотя термин «солнечная буря» был вполне точен, это было не настоящее название феномена.
Коронный массовый выброс . Естественное явление, не совсем необычное для таких агрессивных звезд, как Вила. Как бы то ни было, оно разрушило наиболее чувствительную электронику крепости монастыря, а на поверхности планеты лучше было не появляться без усиленного антирадиационного костюма.
Впрочем, там ничего и не было. Собственно Виламус, крепость-монастырь Странствующих Десантников, являлся единственным жизненным центром на целом мире. Она родилась здесь и умрет здесь. Так было с ее родителями, и так будет с ее детьми.
— Сестра Тарина, — раздался голос с другого края основной консоли. Она обернулась и увидела, что в ее сторону смотрит Джекрис. Его капюшон был откинут, и было видно лицо, помятое многолетними тревогами и обилием улыбок. Ему было около пятидесяти, и он до сих пор не был женат. Он ей нравился, нравилось его отеческое лицо.
— Брат Джекрис, — говорила тихо, памятуя о том, что рядом Смотритель Примарис.
— Сестра, прошу тебя направить целевой провидческий импульс на восток по следующим координатам.
Она бросила взгляд на координаты, которые он переслал на ее монитор, и покачала головой.
— Мои приборы меня подводят, брат. С твоими не так?
— Пожалуйста, — сказал он. — Пойди мне навстречу.
Она ввела цифры, направив сфокусированный импульс ауспика в указанную область. На это ушла почти минута, поскольку тарелкам радаров на стенах крепости требовалось время на разворот и позиционирование. Когда замерцал символ «ГОТОВО» , она ввела личный код. 
Изображение поступило размазанным пятном бессмысленного вздора. В схемах ясности было еще меньше.
— Ничего не вижу сквозь бурю, — сказала она. — Прости, брат.
— Прошу тебя, — снова произнес он, и в его вежливом голосе послышалось нечто странное. — Попытайся еще раз.
Она послушалась — все равно ей больше нечем было заняться — и потратила несколько секунд, всматриваясь в итоговый объем таких же искаженных данных.
— Ничего не вижу, брат.
— Ты не взглянешь на мои результаты?
Она моргнула.
— Разумеется.
Джекрис передал на ее вспомогательный монитор несколько изображений, которые она прокрутила одно за другим.
— Видишь? — спросил он.
Она не была уверена. Казалось, на нескольких картинках в пустошах виднелось какое-то сооружение, однако помехи напрочь лишали возможности оценить его размеры, не говоря уж о том, чтобы сказать, было ли оно там вообще. В центре некоторых пиктов можно было разглядеть пятно чуть больше отпечатка большого пальца, практически теряющееся в неразберихе искажений.
— Не думаю, — призналась она. Тарина передала их на основной экран, вводя запрос на распознавание образов. Совпадений не нашлось. — Это призрак сканера, брат. Я уверена.
Однако она бросила взгляд на Смотрителя Примарис. В случае сбоев ауспика о подобных случаях необходимо было сообщать.
Джекрис кивнул и, подняв руку, подозвал старшую.
Тарина сфокусировала на этом месте еще один запрос, максимально сузив импульс ауспика. Конечное изображение было не лучше, чем все остальное, что она делала за эти недели, и на нем вообще не было следов призрачного образа. Будучи старшей из присутствующих мастеров по провидению, она запустила удаление предыдущих данных из памяти сканера и установила все элементы полного провидения на самостоятельную работу. Движение, температура, признаки жизни — все. Один за другим они выдавали: отрицательно, отрицательно, отрицательно.
Все, кроме самого последнего.
— Я… у меня есть показание, — сообщила она. — Замечены следы железа, двести шестьдесят километров к востоку от стен крепости.
— Массовые показания? — Смотритель Примарис вдруг заметно встревожилась.
— Массы нет, — покачала головой Тарина. — Искажение не позволяет уточнить.
— Это десантная капсула, — произнес Джекрис. — Взгляните на форму.
Посмотрев на изображения Джекриса, Тарина издала тихое «ух». Нет. Не может быть .
— У Странствующих Десантников нет сил на орбите, — возразила она. — Откуда им взяться?
— Сестра, мы понятия не имеем, что есть у Странствующих Десантников на орбите, а чего нет, — Джекрис смущенно улыбнулся, сомневаясь, стоит ли ему с ней спорить. — Мы не видим, что там.
— Скорее всего, это один из наших спутников. Наблюдатель или ракетная платформа. При коронном массовом выбросе такой интенсивности практически гарантировано, что несколько наших спутников дадут сбой и упадут по снижающейся орбите.
— Так быстро?
— Многое зависит от самих спутников и причины сбоя. Но да — так быстро. 
Джекрис взглянул на Смотрителя Примарис, больше не пытаясь убедить никого, кроме нее.
— Это десантная капсула, госпожа. Я в этом уверен.
Тарина снова уставилась на изображения, облизывая зубы. Но в конце концов она кивнула.
— Не могу сказать. Это может быть спутник. Может быть десантная капсула. 
Смотритель Примарис кивнула.
— Я немедленно извещу Странствующих Десантников. Несомненно, они решат провести расследование.

Из-за жестокой радиации послали Тараса и Мортода. Невзирая на обширное модифицирование, скауты Адептус Астартес все равно пострадали бы в пустошах во время бушующей в системе солнечной бури. Из-за этого задание выпадало на долю опытных космодесантников. Тарас и Мортод вызвались сразу же.
Оба гордо носили символику Восьмой роты, на доспехах были нанесены обозначения отделений. На обоих были шлемы, которые делила надвое бело-синяя раскраска. И, как обычно, эти двое спорили.
— Это окажется ложная тревога, — сказал Мортод. — Помяни мое слово, мы гоняемся за упавшим куском камня или, хуже того, за призраком ауспика.
Он говорил с места стрелка в "Лендспидере", сжимая рукоятки тяжелого болтера.
Тарас спокойно работал рычагами управления, на максимальной скорости направляя машину над неровным ландшафтом. За ними тянулся облачный шлейф каменной пыли, взметаемой пылающими и воющими двигателями и складывающейся в туманные фигуры. 
Они переговаривались по междоспешному воксу, не затронутому происходящим в небесах звездным волнением. Для большей части Империума их доспехи, безусловно, были чудом механики, однако относительная грубая простота и ограниченность сенсорных комплектов делала боевую броню невосприимчивой к помехам, которые приканчивали более чувствительные и тонкие системы.
— Вот увидишь, — закончил свою настойчивую маленькую диатрибу Мортод. Спидер накренился, огибая гладкий верхний срез выветренного камня, и оба воина покачнулись на сиденьях. Тарас не смотрел на брата, полностью сконцентрировавшись на проносящихся мимо пустошах.
— Разве это не предпочтительнее иного варианта?
Мортод усмехнулся, глядя через прицельную сетку пушки.
— Едва ли это будет первый раз, когда наши спутники снижаются и падают на поверхность.
— Нет, — сказал Тарас. — Другого варианта.
— С чего бы одному из наших кораблей…
— Я говорю не об одном из наших  кораблей. Ты это знаешь, хватит упорствовать. Быть может, инициатам это и кажется забавным, но мне нет. 
Как и его брат, Мортод с непоколебимой целеустремленностью оставался сосредоточенным на долге. Куда бы он ни смотрел, туда же поворачивалось широкое дуло тяжелого болтера.
— А теперь ты говоришь о невероятном.
Несколько мгновений Тарас молчал.
— Родные миры Орденов не застрахованы от нападения, — пробормотал он.
— Возможно. Однако мы далеко от безмозглых племен ксеносов, которые пытались совершить подобное в прошлом. Ну же, брат, будь серьезен. Что за странная меланхолия?
Тарас резко обогнул возвышающийся выступ скалы, наблюдая за тем, как по мере их углубления в пустоши местность становится более пересеченной и покрывается трещинами ущелий.
— Мы слишком долго пробыли в гарнизоне. Только и всего. Я жажду вновь отправиться в крестовый поход.
Казалось, десантник вот-вот скажет что-то еще, но вместо этого он произнес приглушенное «стоп». 
Протяжный рев двигателей спидера ослаб, стихнув до приглушенного визга. Пустоши стали быстро проноситься мимо, а не мелькать бесконечной и лишенной цвета размазанной панорамой, которую было почти невозможно воспринимать.
— Мы уже близко, — сказал Тарас. — Прямо за следующим хребтом.

Мортод провел перчаткой по покрытой рубцами противотепловой защите, смахивая закопченный пепел, оставшийся после входа в атмосферу. Несомненно, это была десантная капсула. И, несомненно, она принадлежала не им.
Перед тем, как встретиться у капсулы, они попытались связаться с Виламусом по воксу, но это тщетное действие имело ожидаемый результат. Прежде чем они спешились и направились в каньон, Тарас провел их по окрестностям широким кругом. Даже вне их отделения в каждом движении проявлялись отголоски общей верности — один спускался к устойчивой секции стены, а брат прикрывал его, целясь из болтера вниз в каньон…
На дне они разделились, ведя поиск по отдельности, но постоянно поддерживая связь по воксу. Странствующие Десантники снова встретились возле упавшей капсулы, убедившись, что местность безопасна.
— Одна-единственная капсула посреди бури, — Тарас оглядел пустые сдерживающие кресла внутри открытой капсулы. — Да еще в этом ущелье… Чудо, что провидцам вообще удалось ее отследить.
Мортод задержал ручной ауспик над обожженным корпусом капсулы.
— Уголь свежий. Прошло не более недели.
— Ищи знаки принадлежности, — пока брат вел сканирование, Тарас держал болтер наготове, осматриваясь в поисках каких-либо признаков врага. — Быстрее. Мы должны вернуться в крепость.
Мортод отключил сканер и смахнул с бронированной обшивки капсулы еще больше пепельной пыли. В результате его стараний обнажился потускневший символ — рогатый череп на фоне распростертых демонических крыльев.
— Видишь что-нибудь? — спросил по воксу Тарас.
— Да, — Мортод глядел на символ, ощущая, как по коже ползут мурашки. — Предатели.

Как ему сказали, в неудаче не было ничего позорного. Он все еще мог приносить пользу. Все еще мог сыграть свою роль в торжественных обязанностях Ордена. В сущности, в неудаче была некоторая доля горького триумфа, поскольку даже пережить неудачу в испытании было доблестью, которой достигли относительно немногие из тысяч попытавшихся. Списки позорно погибших были длинными, их имена записывали задним числом скорее не для того, чтобы помнить, а ради завершения работы.
И все же он оставался человеком и продолжал пребывать во власти чувств. Всякий раз, склоняясь перед одним из властителей, он сглатывал мучительное сожаление и зависть. Из глубины всегда всплывали одни и те же вопросы: что, если бы он приложил больше усилий? Что, если бы он смог продержаться еще несколько мгновений? Стоял ли бы он сейчас, облаченный в благословенный керамит? Склонялись и расшаркивались ли бы перед ним смиренные смертные?
«Служить — значит познать чистоту»  — эти слова были написаны над каждой из арок, ведущих в спальни слуг. Разумеется, он очень гордился своей работой. Как и все Смотрители. Их роль была жизненно важной, а усердие не ставилось под сомнение. Смотрители — от самого неприметного программиста сервиторов до наипочтеннейших оружейников — дорожили своим бессменным положением в сердце Ордена.
Двойственность приживалась в одних сердцах лучше, чем в других. Однако он проявил неосторожность, обсуждая свои сожаления. Казалось, будто многие из облаченных в мантии братьев и сестер получают от своих обязанностей лишь радость и рвутся служить Ордену, не заботясь о том, что могло бы произойти раньше.
Ешик накинул капюшон, защищаясь от вездесущего холода, пронизывающего огромные залы. Ему предстояла ночная служба — длинная смена в Мериториам, запись свершений Ордена на свитках и печатях чистоты для комплектов святой брони. Трудная работа, поскольку надписи должны быть точны, а почерк идеален. В некоторых случаях свершения оказывались столь обширны, что надписи на пергаменте печати чистоты было невозможно прочесть невооруженным глазом. Ешик хорошо трудился, и ему было об этом известно. Однажды сам Третий капитан письменно выразил ему благодарность за изящные стихи, описывающие деяния офицера. После передачи благодарности Смотрителю Примарис его удостоили клейма в виде святой эмблемы Ордена — падающей звезды, которую выжгли на его предплечье.
Войдя в Мериториам Секундус, меньший из двух используемых для этой работы залов, он миновал десятки занятых столов, приветственно кивнув нескольким другим писцам. В деревянной коробке. Которую он держал под мышкой, находились его личные чернила. Он поместил ее на край стола, вжав в подготовленную нишу. С педантичной аккуратностью Ешик приготовил чернила, перья и баночки с песком, который использовался для подсушивания записей.
Он потянулся за первым пергаментом, когда услышал донесшийся из вестибюля шум.
— Ты слышала? — спросил он у Лиссел, молодой женщины за соседним столом. Она нахмурилась в ответ на вмешательство, но перо не прекратило скрипеть. Тишину здесь редко нарушали. Не поднимая глаз от работы, Лиссел покачала головой.
А затем опять. Приглушенный краткий лязг, звук удара металла о металл.
Он оглянулся через плечо на ведущую в вестибюль дверь.
— Ерунда, — пробормотала Лиссел. — Это просто Кадри убирает склад. Он вышел за несколько минут до твоего прихода.
И все же Ешик встал с кресла, подошел к закрытому входу и ввел отпирающий код. Дверь открылась на смазанных петлях, и его ищущий взгляд не обнаружил ничего неуместного. У Мериториам Секундус было огромное складское помещение, настоящий лес полок со стойками для пергамента, тубусов свитков, чернильных склянок и приспособлений для смешивания красок. 
Он вошел внутрь, закрыл дверь, чтобы не тревожить остальных, и тихо позвал Кадри.
У него ныли десны от раздражающего гудения, хотя он не мог определить его источник. Несомненно, механический звук. Возможно, барахлил измельчающий пестик — как ни крути, подобное случалось. Ешик направился вглубь, двигаясь мимо рядов стеллажей. Ощущение статического электричества во рту усилилось. Вместе с ним стало громче и резонирующее гудение. Оно звучало почти как рычание пробужденного керамита, освященного именем Императора. Но Странствующие Десантники никогда не заходили в это крыло крепости. Сама мысль об этом вызвала у Ешика улыбку. Странствующему было бы трудно даже пройти через здешнюю дверь.
— Кадри? Кад… Ах.
Старик, сгорбившись, сидел над автоматическим измельчителем, а машина без дела стояла на верстаке. Теперь резкое гудение было повсюду. Оно было скорее агрессивным, чем по-настоящему громким, и от мощности у него едва заметно затрепетали глаза. Он огляделся, нет ли поблизости следов Странствующих, но ничего не увидел. Все пребывало в идеальном порядке, если не считать расслабленной позы Кадри.
— Кадри? Ты в порядке? — он тронул старика за плечо. Осев, словно у него не было костей, Кадри упал лицом на верстак.
Стало быть, сердечный приступ. Несчастный старый дурак. Ешик проверил пульс на шее старика и не нащупал его. Но кожа была еще теплой. Младший писец прошептал молитву, с запинками подбирая слова. Кадри с честью служил семь десятилетий. Обряд его погребения посетят многие Смотрители, быть может, даже один-два из немногих оставшихся на Виламусе Странствующих Десантников. 
Ешик перевернул тело, чтобы взглянуть на лицо старика. Он намеревался закрыть тому глаза до прибытия погребальных слуг. 
Грудь старого мужчины была покрыта кровью. Глаз не было. На их месте таращились и сочились жидкостью пустые глазницы — черные влажные раны.
Ешик повернулся, но успел сделать лишь один шаг перед тем, как врезался в метнувшуюся к горлу руку. Ошеломляюще холодная железная хватка плотно сжалась, и он мог лишь без слов брызгать слюной, шлепая губами. 
Он взглянул вверх, проследив за поймавшей его рукой. Нападающий свешивался с потолка. Он был закован в изукрашенный древний керамит, которого слуге никогда не доводилось видеть. Одной рукой Странствующий держался за край служебной шахты, а другой без труда оторвал извивающегося слугу от пола, несмотря на все сопротивление смертного. 
За три удара сердца Ешика Странствующий втянул себя в служебный туннель, утащив с собой слугу.
Не Странствующий не Странствующий не Странствующий. 
— Не молись своему Императору, — прошептал воин с дребезжащим потрескиванием вокса, злобно глядя красными глазными линзами. — А не то тебя ждет еще более медленная смерть.
Не Странствующий… Как… Кто… 
— Кто… 
Воин снова надавил, лишив его воздуха.
— И не задавай дурацких вопросов, иначе скормлю тебе твои же собственные глаза. 
Среди стремительно несущихся мыслей снова вспыхнул образ Кадри. Толстый старик, обезображенный и ослепленный, с вырванными глазами во рту. Может быть, он даже подавился ими, прежде чем проглотил.
— Благодарю, — прошептал воин. — Покорность избавила тебя от той же последней трапезы, которой насладился твой друг. 
Присев, не-Странствующий  обнажил серебристый клинок, приставив острие Ешику под подбородок. 
— Подожди, — зарыдал слуга. — Прошу.
Воин издал что-то похожее на вздох и произнес хнычущему смертному три слова.
— Я ненавижу просьбы.
Он ударил клинком вверх, всадив его на половину длины и пробив язык, небо, череп и мозг. Ешик забился в конвульсиях, руки колотились о стены трубы, издавая тихий лязг.
Наконец писец Мериториам затих. Воин быстро принялся за работу, расколов грудину навершием боевого клинка, и несколькими ударами прорубился сквозь грудную клетку. Сломав ребра и раздвинув их, будто распростертые крылья, чтобы обнажились скрытые внутри органы, воин пинком вытолкнул труп из служебного туннеля, позволив ему с влажным хрустом упасть на пол внизу. Содержимое тела начало вытекать наружу. Запах тоже.
Он оглядел поспешное творение своих рук — лишенный глаз старик и вскрытый молодой мужчина. Девятое и десятое убийство с момента прибытия менее часа назад. Какого-нибудь рассеянного рабочего ждет отличная находка.
Воин сделал паузу лишь для того, чтоб очистить клинок и убрать его в ножны на голени. Сирены выбрали этот момент, чтобы начать выть.
Заинтересовавшись, Талос оглянулся на оставленный им подарок, однако тела оставались непотревоженными. Сирены продолжали неистовствовать. Звук был такой, словно весь монастырь вопил об опасности, что, в сущности, абсолютно соответствовало действительности. Где-то в громадной крепости обнаружили либо его раннюю работу, либо творение его братьев.  

XVIII
ПРОНИКНОВЕНИЕ

Нельзя было не восхищаться планом Гурона, равно как и тем пылом, с которым он его преподносил. Продемонстрировав удивительную скромность и внимание к сотне воинов, которым он, возможно, приказывал пойти на самоубийство, Тиран прибыл на борт «Завета крови» с минимальным почетным караулом, чтобы лично обратиться к Повелителям Ночи. Повелитель Корсаров в сопровождении двух хускарлов-терминаторов находился на мостике «Завета» и детально расписывал, освещая возможные направления атаки Повелителей Ночи. Он даже признал, что в конечном итоге прибытие Восьмого Легиона было удачей. Их воины куда лучше подходили для первой фазы вторжения, и хотя ему и приходилось полагаться на них, он знал, что самыми лучшими шансами на победу они будут обладать, сражаясь собственными методами.
Талос наблюдал за всем этим, стоя вместе с Первым Когтем, который разрозненной группой собрался вокруг гололитического стола. То же самое сделали прочие Когти. В одиночестве находился лишь один из Повелителей Ночи, доспех которого недавно был заново перекрашен. Изолированность унижала воина, однако тот стоял горделиво. У Рувена не было Когтя, поскольку все его отвергли. Резче всех отреагировали Возвышенный и его Атраментары, которые вслух пообещали убить предателя, если тому хватит глупости еще хоть раз оскорбить их.
В ходе своей речи Кровавый Грабитель вызвал гололитическую проекцию крепости-монастыря Виламуса. Даже нечеткое мерцающее изображение разожгло в недрогнувшем взгляде Талоса нечто вроде зависти. Ни одна крепость-монастырь не была похожа на другую. Виламус высился, словно собор Экклезиархии, превращенный в готический бастион со ступенчатыми бойницами, многоярусными парапетами, посадочными платформами и — на самых верхних уровнях — доками для боевых кораблей, которые спускались с нижней орбиты для ремонта в святилище Ордена.
— Мы могли бы разбить об него «Завет, — задумчиво произнес Ксарл, — а там бы даже вмятины не осталось.
Под мышкой он держал шлем. По непонятным для Талоса причинам с того момента, как они прибыли прибытия в Зеницу Ада, Ксарл стал носить церемониальный шлем. В украшении присутствовали отголоски эмблемы Легиона — сверху элегантным гребнем возвышались два гладких крыла летучей мыши.
— Почему ты его носишь? — тихо поинтересовался Талос, пока шел инструктаж по миссии.
Ксарл глянул на шлем, покоившийся под согнутой рукой, а затем хмуро посмотрел на пророка.
— Немного гордости не повредит, брат.
Талос оставил все как есть. Возможно, Ксарл был прав.
Гурон прервался, чтобы прочистить горло от желчи. Он сглотнул, и внутри его груди и шеи залязгали механизмы.
— Крепость-монастырь представляет собой твердыню, подобных которой нет. Вам всем об этом известно, однако даже подобные цитадели разнятся по мощности. Виламус — это не захолустная крепость на границе Империума. Гололитические симуляции нападения с орбиты даже всей армады Корсаров являют собой мрачное зрелище. Уверяю вас, даже с таким флотом, как у нас, битва не принесет особой славы.
Несколько из собравшихся воинов усмехнулись.
— Вы вправе задать вопрос, почему я столь грубо вас использую, — признал Гурон. — И все дело в том, что если ваш Легион не сможет самостоятельно завершить первые этапы вторжения, то у всей осады нет шансов на успех. Я использую вас, однако не как хозяин раба. Я использую вас, как генерал — оружие.
— Что найдется для нас внутри? — крикнул один из Кровоточащих Глаз. Вопрос вызвал у остальных хор шипящих смешков. Рапторов было тридцать, большая часть присела на корточки, приспосабливаясь к своим когтистым лапам, хотя несколько наименее изменившихся стояли в полный рост.
Гурон не улыбнулся. Он наклонил голову, будто признавая мудрость вопроса.
— Кое-кто мог бы сказать, что разрешение вашему кораблю войти в мой док уже было бы достаточной наградой. Однако я не жаден в отношении трофеев. Вы знаете, что я хочу получить благодаря этому штурму. Восьмой Легион может свободно грабить все, что вздумается, пока запас геносемени Странствующих Десантников остается неприкосновенным. Берите доспехи, реликвии, пленников — они меня не волнуют. Однако если я обнаружу, что генные хранилища разграблены, я отменю свою амнистию. «Завет» не просто обстреляют и будут гнать прочь из пространства Корсаров, как в прошлый раз, когда вы… испытывали… мое терпение. Его уничтожат.
Бронированная громада Возвышенного двинулась вперед, слегка сотрясая палубу. Массивные когти легли на поверхность стола, раздутые черные глаза полуприкрылись, защищаясь от бледного света гололитических проекторов.
— В наземной атаке примут участие все Когти. На борту корабля из воинов останутся лишь Атраментары, — существо сделало паузу, чтобы втянуть воздух и сплюнуть сквозь зубы. — Когти займут десантные капсулы.
— А как мы преодолеем орбитальную оборону? — Карша, предводитель Второго Когтя, в большей степени адресовал вопрос Гурону, а не Возвышенному. — Полагаю, что вы не положите всех нас на алтарь судьбы в надежде, что горстка оставшихся в живых выполнит ваш приказ.
Гурон снова кивнул.
— Я понимаю твой скептицизм, однако это нападение готовилось годами. Флотилии рейдеров координировались по всему субсектору на протяжении нескольких лет, вынуждая Странствующих Десантников патрулировать все более значительные территории. На протяжении почти десятилетия Орден забирался все дальше и дальше от своей крепости, флоты крестового похода полностью посвятили себя присмотру за уязвимыми путями Империума. Чтобы устроить эту возможность, я пожертвовал изрядным числом кораблей и раньше срока отправил в могилу больше воинов, чем хотел бы. Крепость-монастырь защищает самое большее одна рота имперских космодесантников. У них нет флота, он рассеян по всему субсектору. Остаются только орбитальные платформы. Хотя и они опасны, но никогда еще за всю историю у Красных Корсаров не было возможности взять такую добычу.
Улыбка Гурона была столь же хищной, как у любого Повелителя Ночи.
— Ты думаешь, что я столь беззаботен, что просто брошу воинов на планету, уничтожив наш единственный шанс на четкий штурм? Нет. Как твое имя, легионер?
— Карша, — Повелитель Ночи не удосужился отсалютовать. — Карша Отринувший Клятву.
— Карша, — Гурон указал огромной рукой в сторону гололита. Громадные когти прошли сквозь скопление радарных тарелок на одной из восточных стен крепости. — Солнце, Вилу, понуждают истекать кровью, изливать в пустоту огромные вспышки. В системе Виламуса уже текут волны солнечного ветра и искажения магнитного поля. Когда они нахлынут на планеты, те пострадают от геомагнитных бурь, которые зальют небо на полюсах полярным сиянием, а также…
Карша рыкнул, неохотно выражая восхищение.
— Прикончат все воксы и ауспики на поверхности.
— И на орбите, — поправил Гурон. — Магнитные помехи блокируют сканирование и передачи по всей системе. Из-за бури наше собственное наступление будет практически проводиться вслепую, поскольку мы не сможем полагаться на приборы при переходе к осаде. Для вас не составит трудности проникнуть на Виламус. Первая фаза никоим образом не станет для вас испытанием. Впрочем, на второй появятся трудности. Мы сможем обсудить их позже.
Талос шагнул вперед.
— Как вы заставите солнце начать коронный массовый выброс? — он адресовал вопрос Гурону, но его взгляд переместился на Рувена, который стоял с краю толпы. — Подобное нельзя вызвать искусственным образом.
Рувен не стал встречаться с ним глазами. Это сделал Гурон.
— Не существует ничего невозможного, пророк. Мои ткачи варпа способны на большее, чем ты можешь вообразить, — он произнес это без хвастовства, просто констатируя факт. — В сущности, это мелочь — добраться до сердца звезды и запустить механизм термоядерной реакции. Мои люди знают свою задачу и скорее умрут, чем подведут меня.
— Если вы можете ослепить крепость-монастырь Странствующих Десантников, то неудачи не будет, — заверил Карша. По рядам поползло согласное ворчание и перешептывание. Ксарл ухмылялся. Меркуциан что-то бормотал себе под нос. Узас уставился вдаль вялым и расфокусированным взглядом. Сайрион встретился взглядом с Талосом.
— Как ты и говорил, — согласился он. — Здесь мы будем сражаться по-своему.
Пророк кивнул, но не ответил.
В ту же ночь «Завет крови» вырвался из дока и вошел в варп, направляясь к системе Вилы.
Спустя девять дней вниз упали десантные капсулы.

Он пробирался по лабиринту служебных туннелей и вентиляционных шахт, а в его разуме крутилась мысль: как у хищников у них был бы шанс, будучи добычей, они не протянут и одной ночи . 
Десантная капсула Первого Когтя упала к востоку от крепости, угодив в одно из многочисленных ущелий. Эрозия и тектоника тысячелетиями изменяли ландшафт, придавая пустошам планеты рубцеватый и враждебный облик. Взобравшись по стене каньона, они непрерывным бегом направились на запад, обменявшись лишь несколькими раздраженными прощаниями и рассыпавшись по пустым плато. 
Преодолев почти двести километров безжизненного, безводного и бесплодного ландшафта, Талос добрался до стен крепости-монастыря спустя три ночи после выхода из каньона. Он использовал перчатки и сапоги, чтобы выбить себе опоры в стенах крепости, после чего пробрался через широкий зев теплообменного вентиляционного туннеля. Это было промышленное пламя — настоящий огонь, а не едкий и прилипчивый кошмар выдоха огнемета — и пророк без вреда шагал сквозь пульсирующий оранжевый жар, позволяя тому опалять броню и свисающие с нее черепа.
Он понятия не имел, что сталось с братьями.
По-настоящему скрытное проникновение никогда не являлось подходящим вариантом для первой фазы штурма. Боевой доспех воина Легионес Астартес едва ли позволял стать виртуозным и неуловимым убийцей, поскольку рычал, будто двигатель на холостом ходу, придавал роста до высоты почти в три метра и излучал энергетический сигнал, который могли засечь даже самые примитивные датчики ауспика. Когда Восьмой Легион отправлялся на войну, не было покрова секретности и порочной надежды пройти незамеченными. Пусть столь трусливая охота остается бездушным сучкам, выращенным в инкубаторах храма Каллидус.
Он бросил взгляд на ретинальный хронометр. С того момента как тревожно завыли сирены, прошло две минуты. Пригнувшись и побежав по служебному туннелю, пророк сверился с архивированной гололитической схемой на левой глазной линзе. Впереди находилось большое помещение, почти наверняка — рабочий центр слуг Ордена на этом уровне. Убийство всех присутствующих за вычетом нескольких вопящих и разбегающихся выживших наверняка привлечет внимание.
Уже недалеко.

Люкориф никогда не мог претендовать на статус любимого питомца генного предка. Также его не заботило, что другие воины хвалились принадлежностью к внутреннему кругу примарха. Как и у большинства его братьев, его взгляды изменились за поколения, прошедшие после гибели Керза. В первую очередь и превыше всего он был раптором, а во вторую Кровоточащим Глазом. В-третьих, он более-менее принадлежал к Повелителям Ночи. Он не отбросил связь с Легионом, однако не украшал себя изображениями крылатого черепа Нострамо.
В конечном итоге это была всего лишь планета. Изрядная часть Легиона даже не была набрана оттуда. Они были рожденными на Тронном Мире терранцами и происходили из тех родов, которые дали жизнь всей человеческой расе. 
За доспехом с демонической мордой, сочащимися кровью глазами и раздражающим клекотом Вораша был Землерожденным. И это также ничего не значило. Люкориф знал, что Вораша думает так же, как и он: сначала рапторы, затем Кровоточащие Глаза и в последнюю очередь принадлежность к Легиону. Что такое родной мир? Подобные мелочи не имели значения. Его бесило, что другие вкладывали в это столько смысла. Они всегда смотрели в прошлое, отказываясь встретить лицом к лицу славу настоящего и завоевания будущего.
Хуже всех был пророк. От его причудливо искаженного восприятия примарха у Люкорифа сводило живот. Керз убивал, потому что хотел убивать. Его душа сгнила. Приняв кару смертью, он преподал свой идиотский урок, что присущее виду зло заслуживает уничтожения.
Всякий раз при мысли об этом раптор издавал скрежещущий смешок. Если этот урок был столь важен, чист и необходим, то почему Керз оставил Легион убийц странствовать в его честь среди звезд. Он умер сломленным, от него осталась лишь оболочка, и единственной эмоцией, которой хватало силы пробить его замешательство, была ненависть. Он умер, чтобы преподать урок уже убитому отцу. Умер, чтобы открыть истину, которую и так уже знали все в империи. Это была не кара, а глупость. Гордый, слепой и обманувшийся.
Примархи.  При мысли о них ему хотелось сплюнуть. Бесполезные, несовершенные существа. Пусть мертвые гниют в поэтических текстах на страницах истории. Пусть выжившие обитают в высших замках имматериума, вознося неземные хвалы безумным богам. У него была война, в которой нужно победить. Его не сковывали неудачи легендарных времен.
Возвышенный попросил о многом, и Люкориф охотно принес кровавую клятву, обещая успех. Принадлежность к Кровоточащим Глазам означала священные узы. Они были многочисленным братством, рассеянным по нескольким секторам и заключившим союзы с бессчетными группировками. Люкориф гордился репутацией, которая была у его воинов среди лучших и умнейших представителей раздробленного культа. Под его началом состояло тридцать воинов, и многие из них были отъявленными подонками, которые вырвали бы ему глотку, если бы решили, что могут занять его место. Однако они отвечали на зов крови как единая стая. 
Лабиринт служебных туннелей внутри Виламуса строился, чтобы бригады сервиторов ходили по нему и выполняли мириады обязанностей по ремонту. Он легко двигался скачущей походкой леопарда, вгоняя когти в металл. Его не заботил производимый шум. Пусть враги приходят. В отличие от Когтей, прикованных к земле и вынужденных медленно подниматься, все Кровоточащие Глаза попали на средние уровни Виламуса, оседлав ветры при помощи прыжковых ранцев и войдя внутрь.
Из-за ускорителей на спине Люкориф не мог попасть в небольшие вентиляционные проходы, что ограничивало его передвижения. Все определялось осторожностью и назначенной целью. Поверх правого глаза накладывалась мерцающая схема крепости, которая перефокусировалась и поворачивалась по мере подъема по уровням монастыря. Часто изображение растворялось в потоке бесполезных помех, и раптор издавал раздраженное рычание из динамиков вокса. По крайней мере они работали, но коронный шторм сеял смуту, не разбирая принадлежности жертв.
Уже несколько минут гремели сирены. Вероятно, один из Когтей на нижних уровнях начал получать удовольствие. Люкориф поскакал дальше, покатый лицевой щиток щерился на декоративную готическую архитектуру слева и справа. Даже вспомогательные туннели были построены с омерзительным искусством и самоотдачей.
Он застыл. Сохраняя абсолютную неподвижность, он ждал, напрягая мышцы. На протяжении нескольких секунд единственным звуком было биение его основного сердца и вентилирующий ритм дыхания. Но вот на пределе слуха…
Он сорвался на яростный бег, сокрушаясь из-за недостойного ползания и болезненно желая взлететь. В конце туннеля ждали свет, голоса и потный смрад человеческой плоти…
Добыча. 
Люкориф вырвался из зева туннеля, с воплем кондора пробив тонкую железную решетку. Они слышали, как он приближался — он позаботился об этом — и стояли наготове, уверенно сжимая в руках бесполезное оружие. В отважных защитниках не было страха, совсем не было, да и откуда ему взяться? Что пугало их на протяжении лишенной угроз жизни в сердце неприступной крепости? Их требовалось научить бояться.
Огонь лазеров опалял броню бессмысленными прикосновениями, но раптор извернулся в падении, прикрывая уязвимые сочленения доспеха. От его приземления пол содрогнулся, четыре лапы оставили трещины в камне. За следующие две секунд он получил еще три попадания в наплечники и отследил всех четверых закутанных в мантии защитников. Ретинальные целеуказатели зафиксировали типы их оружия и выдали приглушенное отображение сердцебиения смертных.
В тот же миг, когда все эти детали замерцали поверх его глаз, Люкориф оценил расстояние. Люди находились слишком далеко для эффективного прыжка и легкого убийства.
Раздражает. 
Он повернулся к стене и подпрыгнул, запустив двигатели. В его позе не было ничего человеческого, она скорее напоминала скачок геккона с растопыренными конечностями. Раптор ударил в стену руками и ногами, на мгновение повиснув там неизящной пародией на ящера. А затем он уже двигался, мышцы горели, а суставы издавали рычание. Воин лез вверх, вгоняя когти в камень, дерганые движения рептилии уводили его от вражеского огня. Забравшись достаточно высоко, он оттолкнулся от декоративной кладки, позволив гравитации и массе доспеха увлечь его вниз.
Лучше. 
Раптор стремительно падал, вереща через вокалайзеры шлема, на вытянутых когтях все еще оставались пятна от каменной пыли.
Несмотря на неопытность, у слуг была выучка. Слабые духом или плохо обученные могли бы побежать, но благодаря гордости и преданности эти остались на месте, продолжая стрелять из лазерных винтовок. Люкориф чрезвычайно уважал отвагу и то, чего удавалось ею достичь в те редкие моменты, когда единение веры и человеческого духа порождало нечто уникальное. В большинстве случаев смелость всего лишь обрывала жизни на несколько секунд раньше, чем трусость. Если бы слуги в белых одеяниях побежали, ему бы пришлось преследовать их. Но они остались на месте и за это умерли. Умерли быстро, но ни одна смерть не была безболезненной.
Сделав дело, Люкориф присел, снова встав на четвереньки. Оружие так и оставалось в ножнах, но когти покраснели. Издав нетерпеливое ворчание, он тряхнул лодыжкой, избавляясь от застрявшего между когтистыми пальцами куска мяса. Коридор превратился в бойню, его украшали обрывки ткани. Прислушавшись как следует, он уловил звуки приближающихся смертных. Шаги были слишком легкими для кого-то большого. Его охватила жажда охоты, и он присел в крови, ощущая озноб предвкушения. Конечности подрагивали от неудовлетворенной жажды.
Он произнес: «Охотничье зрение», — но из вокалайзера шлема вырвалось то же самое, что и изо рта — рычащее горловое пощелкивание. Когда раптор был в ярости, его нострамский страдал так же, как у Вораши. Он чувствовал густую и липкую слюну между языком и небом.
В охотничьем зрении широкий коридор размазался, превратившись в мир подрагивающих оттенков серого. Даже окружавшие его тела выцвели, утратив детализацию и став лишь смутными, бесцветными очертаниями. Лишь когда из-за поворота появился враг, в глазных линзах замерцала жизнь и движение — неровные белые вспышки во мгле. Многие в Восьмом Легионе настраивали шлемы на отслеживание тепла или на наведение по движению. Люкориф из Кровоточащих Глаз предпочитал делать все по-своему. Он отслеживал визуализацию звука. Человекоподобные вспышки на его глазах складывались из перестука шагов и сердцебиений, усиливаясь голосами и треском стрельбы.
Ускорители оторвали его от пола, и, обнажая оружие, он встретил врагов собственной визгливой атакой.

Талос поднял отсеченную голову за волосы, не обращая внимания на льющийся из рассеченной шеи ручеек. Его удар вышел недостаточно аккуратным, и обрубок не прижгло силовым мечом — когда голова женщины слетела со своего места, она все еще кровоточила. Тело раскинулось на полу несуразным ковром из бежевой плоти и перепутанных одеяний.
Он не разбирался в подобном — и лицо мертвой женщины с отвисшей челюстью и закатившимися глазами едва ли могло упростить задачу — однако казалось, что раньше она была привлекательной. Воспользовавшись волосами сувенира, он привязал его к одной из цепей на поясе. По бедру и наколеннику Повелителя Ночи потекло еще больше крови. Он не обратил на это внимания.
Пророк перевернул очередное тело носком сапога. Лицо юноши смотрело в потолок, уставившись сквозь убийцу. Талос уже отворачивался, когда ретинальный дисплей выдал слабый сигнал. Наклонив голову, воин посмотрел на мертвеца. Сердцебиение? 
В уголке сомкнутых губ слуги лопнул кровавый пузырек. А, стало быть, он еще дышал. Так и не умер.
— Ты заработал почетное место, — сообщил ему Талос. Он поволок умирающего через комнату, держа его за лодыжку. Их путь отмечал блестящий след цвета артериальной крови на каменном полу. Убийство рабочих приносило мало радости, по крайней мере пророку, если не считать краткого возбуждения от успешной охоты, когда он очищал от их жизней очередное помещение или коридор. Воин снова гадал, как идут дела у братьев, когда его внимание привлекли шаги снаружи.
Талос крутанулся, подняв болтер и нацелив его на дверной проем. Узас опустил свое оружие — гладий и цепной топор блестели лоснящейся краснотой.
— Брат, — поприветствовал Узас. — Такая охота. Такая добыча. Запаха крови почти достаточно, чтобы заглушить чувства.
Талос опустил оружие, хотя и не сразу.
— Что ты планируешь с этим делать? — Узас указал цепным топором на умирающего человека.
— Он вот-вот должен был помочь мне сделать кровавого кондора.
— На этом участке осталось мало живых… — Узас слегка покачивался, хотя Талос сомневался, что брат осознает это. — Нет смысла делать кровавого кондора. Я убил многих. Сайрион убил многих. Не осталось живых, которые его бы увидели.
Талос отпустил лодыжку и с пренебрежительной элегантностью раздавил пяткой горло мужчины. Все это время он наблюдал за стоящим в дверях Узасом.
— Где Сайрион?
— Ушел. Не здесь. Я видел его раньше.
— Как давно?
— Какое-то время мы убивали вместе. Потом он ушел один. Он меня ненавидит. Я видел, как он душил, резал и поедал мертвечину. А потом ушел один.
Талос фыркнул, издав приглушенное ворчание раздразненного хищника.
— Я хочу кое-что у тебя спросить, — сказал он. — Кое-что важное. Мне нужно, чтобы ты сконцентрировался на моих словах, брат.
Узас перестал раскачиваться. Палец Повелителя Ночи подергивался на активаторе, и цепной топор запинался через неравномерные промежутки времени.
— Спрашивай.
— Отец Рожденной-в-пустоте. Экипаж обнаружил его мертвым. В последние недели я думал, что это было делом рук неизвестных членов старого экипажа. Но это не так, да?
Узас издал нечто, напоминающее кашель. Так или иначе, но это был не ответ.
— Зачем ты это сделал, Узас?
— Что сделал?
В голосе Талоса не было слышно злости или смирения. Интонация была нейтральной и ровной, словно мертвые скалистые останки их родного мира.
— Я знаю, что ты меня слышишь. Знаю, что ты здесь.
Узас позволил цепному топору жужжать несколько секунд. Наконец он покачал головой.
— Смертные порой умирают. Я не всегда виноват, — он обернулся и посмотрел в коридор. — Я иду охотиться, — и не произнеся более ни слова, вышел. 
Сирены продолжали греметь. К этому моменту по всей крепости-монастырю Когти начинали превращать нижние уровни в склепы, вопя, ревя и делая все возможное, чтобы привлечь к себе внимание.
Талос несколько секунд глядел в пустой дверной проем, пытаясь решить, закончен ли разговор с Узасом. 
Ухмыльнувшись, словно убийца, он решил, что не закончен.

Ксарл не разделял идиотского удовольствия, которое его братья получали от столь бесславных заданий. Одно дело бродить по нижним уровням крепости и вырезать связанных договором слуг — эту досадную обязанность необходимо было кому-то поручить. Но приказывать заниматься этим Первому Когтю — это совсем другое.
Он размышлял об этом, вычищая из механизмов цепного меча застрявшее мясо. Его хватило, чтобы застопорить проклятое оружие, однако этого стоило ожидать, учитывая ту жатву жизней, которую он учинил вокруг себя. По всему коридору валялись куски семнадцати слуг Ордена. Ксарл не мог понять образ мышления, который позволил неусовершенствованным смертным напасть на него всего лишь с пулевыми пистолетами и ножами, однако он запросто мог жить и без этого знания. Очевидно, что те, кто понимал подобные вещи, только что умерли. Стало быть, это действительно не слишком-то полезная информация.
Отвлечение.  Само слово звучало почти как ругательство. "Когти рассредоточатся по крепости-монастырю ", — протяжно сказал Возвышенный громким и грозным голосом, — "И послужат отвлечением, которое позволит Кровоточащим Глазам проникнуть в генераторум". 
И Талос просто согласился. Он стоял там и кивал головой, когда Кровоточащим Глазам поручали захватить добычу.
Вспомнив это, Ксарл покачал головой.
— Мне это не нравится, — произнес он вслух.
Меркуциан отказался от тяжелого болтера в пользу простого цепного меча.
— Ты это говоришь уже в сороковой раз.
Двое встретились перед тем, как зазвенела тревога. Они оба гнали людей по катакомбам громадной отвратительной крепости. Меркуциан признался, что следовал по коридорам за устроенной Ксарлом бойней, надеясь объединиться с Талосом.
Клинок Ксарла снова заработал, разбрызгивая кровь с влажных зубьев.
— Обычно ты уныл. Эта оптимистичность тебе несвойственна.
— Я далеко не оптимист, однако все лучше, чем сидеть на корабле. По крайней мере здесь мы слышим крики, — казалось, признание его отчасти смущает. — Мы слишком долго не были в бою. Мне это было необходимо. Необходимо узнать, продолжаем ли мы войну.
Двуручный меч Ксарла замер, работая вхолостую, но оставаясь наготове.
— Продолжаем войну . Сейчас ты даже говоришь, как Талос.
Меркуциан отреагировал на интонацию Ксарла едва заметно, но показательно. Клинок слегка приподнялся, а шлем пригнулся, сверкнув глазами.
— И что с того?
Второй воин усмехнулся.
— Хватает того, что он ноет про угасшую славу и гибель Легиона. Если ты поддашься его заблуждениям насчет благородного прошлого, которого никогда не было, я тебя лично убью из милосердия.
Ксарл направился вглубь коридора, под скелетоподобные арки из темного базальта, которые поднимались до самого потолка. Меркуциан последовал за ним, чувствуя себя не в своей тарелке. Он подумал, хоть и всего на мгновение, не всадить ли меч сзади в шею Ксарлу. Он был выше подобного предательства, но не соблазна. Несмотря на все то доверие, оказываемое ему Талосом, Ксарл был порочен. Пророк считал его самым надежным из братьев, однако Меркуциан всегда полагал, что от Ксарла просто смердит грядущим предательством.
Вслед за мыслью об убийстве брата пришла другая, более мрачная. А сколько раз Ксарл думал о том, чтобы так же обойтись с ним? Он знал, что ответ ему не понравится. Некоторые вопросы лучше не задавать. 
Они шли, а сирены продолжали заунывно выть вокруг, своей песней сообщая о переполохе на верхних уровнях.
Настроение Ксарла ухудшилось, когда он прошел мимо пустых молитвенных залов, где почти не было мебели и еще меньше добычи. 
— Ответь-ка мне на один вопрос, — неожиданно потребовал он.
Меркуциан продолжал оборачиваться, высматривая, не приближается ли кто-то сзади. Усеянный изуродованными обитателями коридор оставался безмолвным, словно склеп, в который они его и превратили.
— Как пожелаешь, — тихо отозвался он.
— А когда была та величественная и благородная эпоха, которую расписывает Талос? Я был там, как и ты. Сражался в Трамасском крестовом походе, проливая кровь в битвах с Ангелами-в-Черном. Присутствовал, когда мы умиротворяли 66:12. При мне Малхарион казнил короля этой захолустной дыры, Рилы, и мы три дня и три ночи транслировали крики его дочери, пока армия не побросала оружие. Я не помню никакой славы. Она пришла спустя десятилетия после Терры, когда мы окончательно сорвались с имперской привязи. Тогда наш отец был честен — мы вели поход, поскольку были сильны, а враг — слаб. Их страх был приятен на вкус, а галактика истекала кровью после наших ударов. Так когда , брат? Когда был этот золотой век?
Меркуциан посмотрел на Повелителя Ночи.
— Это твое мнение, Ксарл. Что с тобой? Яд в твоем голосе граничит с гневом.
— Талос , — Ксарл добавил в имя язвительности. — Последнее время я гадаю, насколько глубоко он может погрузиться в собственное невежество. Он меня утомляет. Если хочет лгать себе, пусть так и делает, но я не в силах слушать очередное поучение о благородном Легионе, которого никогда не было.
— Не понимаю, почему эта злость прорывается сейчас, — Меркуциан остановился. Ксарл медленно развернулся, его голос звучал приглушенным из-за неприятной эмоции.
— Потому что после этой идиотской осады нас ждет важный бой за «Эхо проклятия». И что случится потом? Талос приступит к своим новым обязанностям. Возвышенный хочет воссоздать наши силы. Кто будет контролировать это постепенное возрождение? Талос. Кто заполнит их разумы гнилой ложью о том, как Император требовал, чтобы мы, великий и славный Восьмой Легион, стали имперским орудием страха, которым не осмеливался быть ни один другой Легион. Талос . 
Ксарл издал несвойственный ему вздох.
— Он породит поколение глупцов, разделяющих его заблуждение. Они возвысятся в наших рядах, защищая дело, которого никогда не существовало. Наследники того, что никогда не было реальным.
Меркуциан молчал. Ксарл бросил на него взгляд.
— Ты чувствуешь то же, что и он, да?
— Я тоже там был, Ксарл. Мы были оружием, в котором нуждалось человечество. Я лелею воспоминания о том, как целые миры сдавались, узнав, что на орбите Восьмой Легион. Быть может, мы никогда не узнаем, требовал ли того Император или примарх. Но мы были тем оружием, брат. Я горжусь этим. 
Ксарл покачал головой и двинулся дальше.
— Меня окружают глупцы.  

XIX
НАЕМНИКИ

Возвышенный откинулся на троне, вслушиваясь в звуки стратегиума, пробивающиеся сквозь пелену отвлеченных размышлений. Вокруг него играл целый тошнотворный оркестр человеческого бытия: причудливый сырой звук влажного дыхания, шелестящее шипение одежды о плоть, сухой свист слов, которые произносились шепотом в вечном заблуждении, будто хозяева из Легиона не слышат. 
Вандред вновь впал в благостное молчание и забрал с собой навязчивые эмоции. Возвышенный мог лишь молиться о том, чтобы на сей раз это было вечное забвение, однако мало надеялся на подобное счастье. Скорее всего, душа прежнего владельца тела снова свернулась в клубок и затаилась в самых потаенных уголках общего разума, тщетно рассчитывая предпринять очередную атаку.
Как безрассудно.
Взгляд Возвышенного переместился к оккулусу, который показывал вращающуюся в пустоте неспокойную луну с метановыми океанами. Она служила прикрытием, эгидой, чтобы поврежденные сканеры крепости-монастыря случайно не обнаружили их на орбите. Вместо того, чтобы оставаться в верхних слоях атмосферы и подвергнуться риску быть раскрытым, Возвышенный проявил осторожность и отвел «Завет» на безопасное расстояние после запуска десантных капсул Легиона.
Пока длилось затишье перед бурей, демон погрузился в глубины собственного сознания, размышляя и выискивая запахи воспоминаний, которые могли бы привести к Вандреду. Не обнаружив даже призрачных следов, он вновь направил удовлетворенные чувства на мир внизу.
Эта передача была гораздо сложнее, она требовала продолжительной и болезненной концентрации. Возвышенный оскалил клыкастую пасть, и с десен закапала едкая слюна.
«Люкориф» , — пропульсировал он.

Марук чистил винтовку с наработанной легкостью, едва вслушиваясь в то, как Септим отвечает на бесконечные вопросы Октавии.
Как и бывает с подарками, лазган был выбран не случайно. Оружие гвардейца для того, кто всегда желал попасть в Гвардию. Однако он не был до конца уверен в том, чего именно ждет от него Септим. У него было плохое зрение, все с этого начиналось и этим же и заканчивалось. Он сомневался, что сможет попасть в цель, находящуюся на расстоянии дальше двадцати метров или около того, и в обозримом будущем ему не светили награды за меткую стрельбу.
Возле Марука сидел Пес, который сжимал грязный дробовик руками, замотанными в еще более грязные бинты. Бывший рабочий станции не мог сказать, куда именно «смотрит» Пес, однако, если судить по положению лица, маленький слепец наблюдал за Септимом и Октавией, беззастенчиво занимаясь тем, отсутствие интереса к чему старательно изображал Марук.
В это время Септим и Октавия были заняты тем, что у них всегда получалось лучше всего.
Седьмой раб Талоса не отрывал глаз от работы, ухаживая за гравировкой на тяжелом болтере лорда Меркуциана. Напильник в его руке издавал тихий скрежет, счищая следы ржавчины с искривленных рун, выгравированных на металле.
— Наши Когти — всего лишь приманка, которая движется вверх с нижних уровней, — напильник продолжал скрести. — У Виламуса тысячи смертных защитников, однако Когти пройдут сквозь них, будто рассекающие моря акулы. Единственная проблема в том, что в крепости все еще остается гарнизон из Странствующих Десантников. Хотя они и не будут готовы к нападению на свой родной мир, однако это все же имперские космодесантники, которые будут защищать монастырь до конца. Чтобы все сработало, их нужно отвлечь от основных целей. Вот тут-то на сцену и выходят наши Когти. Они устроят резню среди населения монастыря, вызывая на себя гнев Странствующих Десантников.
Октавия, которой было нечем заняться с момента их прибытия в систему Вилы, слонялась по мастерской Марука и Септима. Она щелчком бросила через комнату бесполезную нострамскую монетку. Пес зашаркал следом, чтобы подобрать и принести назад. 
Она часто забавлялась этой игрой. Казалось, Пес не возражает.
— А что с этими, которые шипят и плюются? — спросила она. — С… — она согнула пальцы, изображая когти.
Септим сделал паузу, чтобы глотнуть тепловатой воды.
— Ты имеешь в виду Кровоточащих Глаз. Единственное, что важно — заглушить запасной генераторум. Именно это поручено сделать Кровоточащим Глазам. Как только они выведут его из строя, орбитальные защитные батареи отключатся. И тогда мы атакуем. «Завет» и остальная часть флота Гурона войдут в атмосферу. Осаду можно будет начинать.
— А если Странствующие Десантники нападут на Кровоточащих Глаз, а не на Когти?
— Не нападут, — он бросил взгляд на ее лицо, пытаясь понять, не старается ли Октавия просто задавать трудные и противоречащие друг другу вопросы. Она казалась довольно заинтересованной, однако полной уверенности у него не было. — Не нападут, — продолжил он, — поскольку Когти будут привлекать к себе внимание, а Кровоточащие Глаза прокрадутся незамеченными. Ты видела размеры гололитической проекции? Мне доводилось видеть города-ульи, которые были меньше. Вряд ли кто-то из наших воинов увидит имперского космодесантника раньше второй фазы осады. Скорее всего, даже нет необходимости в отвлекающих маневрах, но Талос старается быть осторожным. Им нужно, чтобы все остались в живых для того, что будет дальше. 
Октавия задумалась на несколько мгновений.
— Я чувствую себя почти виноватой, — призналась она. — Если бы кораблем было легче управлять, я бы не разбила его в волнах варпа, и нам бы не пришлось участвовать в этом безумии.
Септим взял другой скребок, отскабливая очередной набор рун.
— Когтям это безразлично. Осада не имеет значения, и, находясь внизу, они будут утруждаться как можно меньше. Посмотри, как ведет себя «Завет» даже в ходе осады. Возвышенный сбережет почти весь боезапас корабля на будущее. Талоса заботит только захват «Эха проклятия».
— Но нам едва удалось набрать экипаж, чтобы управлять одним кораблем. Зачем им два?
— А зачем им все? — Септим пожал плечами, глядя на нее. — Ради черепов. Потому что они находят забавным проливать кровь врагов. Просто ради мести, не заботясь о цене и последствиях. Я служу им, Октавия. Не пытаюсь их понять.
Октавия оставила эту тему. Уловки внутри уловок, отвлечение внутри отвлечения… Восьмой Легион никогда и ничего не делал просто так. Ну, разве что убегал.
Она вновь бросила монетку, и Пес послушно поковылял, чтобы подобрать ее. Когда он присел возле двери, пытаясь подцепить монету с пола замотанными руками, переборка с дребезжанием открылась. Пес отшатнулся назад, отпрянув к хозяйке. Люди смотрели на загородившую проем громадную фигуру, шлем которой поворачивался влево-вправо, поочередно их изучая.
Легионер вошел в комнату. Его доспех был почти лишен украшений, к керамиту не было прикреплено ни единого черепа или свитка с клятвами. Все Повелители Ночи, кроме Атраментаров, были на поверхности, и Септим знал, кто это.
Он не отсалютовал. Он не собирался  салютовать. 
Воин оглядел всех четверых, его молчание нарушалось лишь шумом доспеха, гудевшего при каждом движении. В одной руке легионер сжимал черный посох, увенчанный черепом существа с чрезмерным количеством зубов.
— От этой комнаты несет совокуплением, — прорычал он на готике.
Марук наморщил лоб в замешательстве. Он не был уверен, что правильно расслышал. Пес бросил незрячий взгляд в направлении Октавии и Септима, и это была единственная подсказка, необходимая Повелителю Ночи.
— Аа. Не совокупление. Желание. Так пахнет ваше биологическое влечение друг к другу. Ваши запахи гистологически совместимы. — Повелитель Ночи фыркнул, словно зверь, который отгоняет неприятный запах. — Очередной омерзительный изъян человечности. Когда от вас не воняет страхом, то воняет похотью.
Октавия прищурилась еще в начале тирады. Она понятия не имела, кто это, однако собственная ценность придала ей смелости.
— Я не человек, — произнесла она с большей язвительностью, чем намеревалась. 
Воин усмехнулся в ответ.
— Об этом обстоятельстве хорошо бы помнить рабу, который пялится на тебя с вожделением в единственном уцелевшем глазу. Никогда не предполагалось, что гены Homo sapiens  и Homo navigo  изящно сольются при смешивании. Баланс ваших феромонов любопытен. Я удивлен, что вы не отталкиваете друг друга.
— Чего ты хочешь, Рувен? — Септим не скрывал льда в своем голосе.
— А, так ты меня знаешь, — раскосые глазные линзы легионера остановились на оружейнике. — Должно быть, ты седьмой.
— Так и есть.
— В таком случае тебе следует проявлять ко мне больше уважения, чтобы не разделить участь второго, — Рувен снова усмехнулся низким певучим баритоном. — Тебе когда-нибудь доводилось видеть душу, вырванную из своего плотского вместилища? Происходит миг, единственный и прекрасный миг, когда тело продолжает стоять, и по его нервам протекают волны электрического огня, которые испускает умирающий мозг. А сама душа бьется, она все еще достаточно плотно связана с трупом, чтобы чувствовать агонию взрывающейся нервной системы, но не в силах что-либо сделать, кроме как корчиться в потоках эфира. 
Рувен удовлетворенно вздохнул.
— По правде говоря, мне редко случалось видеть более совершенное воплощение ужаса. Я поблагодарил второго за дар его смерти, ибо в ту ночь чрезвычайно много узнал о варпе и о собственных силах.
— Ты убил Секунда, — Септим моргнул. — Ты  его убил.
Безликий воин отвесил учтивый поклон.
— Виновен.
— Нет, — Септим сглотнул, пытаясь заставить себя думать. — Талос бы тебя убил.
— Он пытался, — Рувен зашагал по оружейной, изучая инструменты Септима. Он остановился, дойдя до Пса.
— А ты что такое, мелкая тварь? — Рувен пихнул слугу сапогом, столкнув Пса с его места. — Навигатор Этригий практически не заботился о своих рабах, не так ли? — он посмотрел на Октавию. — Тебе достались в наследство отбросы, девочка.
Пес ощерился на него с пола, но Рувен уже отошел.
— Септим, ты сильно переоцениваешь способности твоего хозяина — и его благоразумие — если думаешь, что Талос когда-либо мог меня убить. После Секунда он действительно пытался, и я каждый раз одобрял его энтузиазм. В конце концов, он прекратил скучные попытки отомстить, хотя так меня и не простил. Думаю, он устал от неудач.
Октавия приподняла бровь. Отказаться от мести? Звучало непохоже на Талоса.
Септим был менее склонен сдерживаться.
— Это из-за тебя у меня такое лицо, — произнес он. — Мир-тюрьма в системе Крита.
Рувен уставился на смертного сверху вниз, осматривая дорогую и изящную аугметику на виске и глазнице.
— А, так это ты был пилотом того «Громового ястреба». Мальчик, а ты хорошо обученный грызун.
Септим стиснул зубы, сжав кулаки, чтобы побороть переполняющее его желание потянуться к пистолетам.
— Ты послал заключенных убить нас на Утешении.
Самоуверенность Октавии улетучивалась. На Утешении Септима оставили изуродованным в кабине «Громового ястреба», сочтя мертвым, ее же выжившие избили почти до потери сознания и уволокли за волосы в глубины тюремного комплекса. 
— Это был ты? Ты их послал? Четыре часа, — прошептала она. — Я была в темноте с этими… животными… Четыре. Часа . 
Рувен покачал головой, отмахиваясь от мелодраматичной человеческой ерунды.
— Хватит скулить. Мой доспех требует обслуживания.
— Я не твой оружейник, — практически рассмеялся Септим.
— Ты занимаешься оружием и доспехами Первого Когтя, разве нет?
— Да. И ты не из Первого Когтя.
— Был когда-то. И буду снова.
— В таком случае, сможешь приказывать мне заниматься твоим доспехом, если Первый Коготь примет тебя назад. И я снова откажусь. А пока что убирайся.
Рувен поочередно посмотрел на каждого.
— Что ты только что сказал?
— Убирайся, — Септим поднялся на ноги. Он не пытался достать оружие, зная о бесполезности подобного жеста. Легионер мог бы расправиться с ними за один удар сердца, если бы захотел. — Убирайся из оружейной моего господина. Это территория Первого Когтя и тех, кто им служит.
Рувен хранил бесстрастное молчание. Такого он попросту не ожидал. Замешательство и изумление заметно перевешивали всю злость.
— Убирайся, — в отличие от Септима, Октавия вытащила пистолет. Она направила его на рогатый шлем колдуна.
Пес последовал ее примеру, и из прорехи в лохмотьях появился его грязный дробовик.
— Хозяйка велит уходить.
Марук последним прицелился из своей лазерной винтовки, сделанной из полированного железа.
— Леди попросила вас удалиться.
Рувен так и не пошевелился. 
— Обычно Талос гораздо лучше обучал своих рабов, — сказал он.
Теперь и Септим вытащил пистолеты, нацелив их в лицевой щиток Повелителя Ночи. Рабы стояли вместе, неважно, был ли этом смысл.
— Я велел тебе убираться, — повторил он.
— Ты же не веришь на самом деле, что меня это испугает, да? — Рувен сделал шаг вперед. Две красные точки на левой глазной линзе колыхнулись, когда Септим отщелкнул предохранители. Легионер покачал головой. — Вы живы лишь из-за вашей ценности для Легиона.
— Нет, — в глазах Септима, темном человеческом и стеклянном искусственном, бурлила ярость. — Мы живы, потому что ты один на корабле и все тебя ненавидят. Мой господин многим со мной делится. Я знаю, что Возвышенный ищет хотя бы малейший, крохотный повод казнить тебя. Знаю, что Первый Коготь скорее убьет тебя, чем доверится. У тебя нет прав на наши жизни. Мы живы не благодаря своей ценности, а из-за твоей никчемности.
Прежде, чем Рувен ответил, Октавия потянулась свободной рукой к повязке, запустив пальцы под край ткани.
— Убирайся, — пистолет в другой руке подрагивал. — Убирайся . 
Рувен наклонил голову, уступая.
— Это было чрезвычайно поучительно, рабы. Благодарю вас.
После этого он повернулся и вышел из комнаты. Переборка закрылась за ним.
— Какого черта это было? — поинтересовался Марук.
— Плохая душа, — Пес хмурился. Казалось, зашитые глаза морщатся, сжимаясь сильнее, чем обычно. — Очень плохая душа.
Септим убрал оружие в кобуры. Он в три шага пересек комнату и заключил Октавию в объятия. Марук отвернулся, внезапно испытав укол смущения. Они еще не соприкасались настолько тесно при нем, и он знал Септима достаточно хорошо, чтобы понять, что для подобной дерзости оружейнику потребовалось все его мужество. Он достаточно легко мог наставить пушку на полубога, однако ему приходилось приложить огромное усилие, чтобы предложить поддержку той, о ком он заботился.
Она почти сразу же вырвалась из его объятий.
— Не… трогай меня. Не сейчас, — Октавия дрожала, выскальзывая из его объятий, но ее руки не перестали трястись, даже когда она освободилась. — Пес, пойдем, — на этой простой команде ее голос дрогнул.
— Да, хозяйка.
Дверь снова закрылась, и двое мужчин остались одни. Марук положил винтовку обратно на верстак.
— Да, это было волнительно.
Септим продолжал смотреть на закрытую дверь.
— Я иду за ней, — произнес он.
Марук улыбнулся другу, несмотря на то, что его сердце все еще колотилось после противостояния с легионером.
— Ты выбрал не то время, чтобы отрастить себе хребет. Пусть побудет одна. То, что она говорила про заключенных на Утешении, — правда?
Септим кивнул.
— Тогда мужские руки — это последнее, что ей сейчас нужно, — заметил Марук.
Септим рухнул на кресло, подался вперед, положил руки на колени и опустил голову. Пепельно-светлые волосы упали вперед, прикрыв бледное лицо. Темный глаз моргал, голубая линза пощелкивала и жужжала. 
— Ненавижу этот корабль.
— Именно так она и говорит.
Септим покачал головой.
— До того как она присоединилась к экипажу, все было намного проще. Иди, когда зовут. Выполняй обязанности. Знай свою цену. Я не задавал вопросов, поскольку некому было отвечать, — он вздохнул, пытаясь обуздать мысли, но ничего не вышло.
— Когда ты последний раз оценивал себя по людским стандартам? — голос Марука оставался мягким. — Не как раба, лишенного выбора, а как человека, который наполовину прожил единственную отведенную ему жизнь?
Септим поднял голову, встретившись с Маруком взглядом.
— Что ты имеешь в виду?
— Трон, на этом корабле холодно. У меня ноют кости, — он потер загривок почерневшими от масла руками. — Ты знаешь, что я имею в виду. До Октавии ты все это делал, даже не ощущая необходимости взглянуть на себя. Делал, потому что у тебя не было выбора, и не судил о своих поступках, поскольку их никто не видел. Но теперь есть она и я. И ты вдруг чувствуешь себя еретическим сукиным сыном, так?
Септим не ответил.
— Ну ладно , — Марук улыбнулся, но в этом было больше жалости, чем насмешки. — Ты и должен себя так чувствовать, потому что ты именно такой. Все эти годы ты отрицал это, но теперь на тебя смотрят чужие глаза. 
Септим уже пристегивал свое мачете к голени в подражании гладиям Первого Когтя.
— Идешь куда-то? — спросил Марук.
— Мне нужно время подумать. Я собираюсь проверить свой десантно-штурмовой корабль.
— Твой корабль? Твой  корабль?
Септим поправил потрепанную куртку и направился к двери.
— Ты меня слышал. 

Как это с ним иногда бывало, Сайрион размышлял о мироощущении своих братьев. Поднявшись по очередному спиральному лестничному пролету, он прорвался через несколько смежных помещений собора Экклезиархии, прохладных и скудно обставленных, и теперь начинал гадать, где же спрятались слуги на этом уровне.
Если этим уровнем вообще пользовались.
Иногда он натыкался на отставших, но это были безымянные перепуганные существа, и воин сомневался, что их убийство вообще привлечет особое внимание. И все же Сайрион прирезал большинство из них, позаботившись о том, чтобы горстка с воплями разбежалась по монастырю.
Хотелось надеяться, что они приведут сюда Странствующих Десантников, чтобы Кровоточащие Глаза завершили свои до ужаса простые задания и Когти смогли бы полностью покончить с осадой.
Сайрион был в меньшей степени очарован планом, чем остальные братья. Его не волновало, что Кровоточащие Глаза присвоили себе право уничтожить запасной генераторум — пусть играют, во что захотят, и добывают себе славу, если таков их выбор. Нет, у Сайриона внутри засела куда более простая и куда менее приятная мысль.
Как и братьев, его не заботил Виламус.
Несомненно, Империум сочтет это великой трагедией, и писцы наверняка изведут океаны чернил, подробно описывая его потерю. Лорд Гурон также многое выиграет от осады, и она будет занесена в историю, как один из наиболее смелых и дерзких его рейдов.
День, когда Странствующие Десантники оказались обречены на медленную и бесславную кончину. Ночь, когда умер Орден Адептус Астартес.
Это-то и тревожило Сайриона. Они должны были стать орудием, нанесшим Империуму ужасную рану, но ни его, ни кого-либо из братьев это не волновало.
Все взгляды были обращены к настоящей добыче: «Эху проклятия». Талос, Ксарл, Возвышенный — все они жаждали боя, который предстояло вести с товарищами-предателями. Они больше хотели пустить кровь собственным союзникам, чем сконцентрироваться на нанесении вреда Империуму.
Такое отношение не было чем-то новым. Сайрион бессчетное число раз путешествовал в Око Ужаса и становился свидетелем жестоких крестовых походов, которые остатки Легионов вели друг против друга. Брат против брата, отряд против отряда — миллионы душ лили кровь во имя избранных ими полководцев.
Он и сам сражался в тех войнах. Сражался против орд легионеров, бьющихся за власть, за веру, за то, чтобы просто дать выход ярости, позволяя ей изливаться, словно гной из вскрытого нарыва. Не раз он открывал огонь по другим Повелителям Ночи, отстреливая братьев, прегрешение которых состояло лишь в том, что они предпочли следовать за другим знаменем.
Их главным врагом была неспособность объединиться, не оспаривая главенства. Мало кто из воинов обладал достаточной мощью и хитростью, чтобы по-настоящему удерживать вместе разрозненные армии Ока. Вместо этого в верности клялись на самом низу, а отряды образовывались из тех, кто объединялся в надежде совместно бороться за выживание и грабить. Предательство было образом жизни, поскольку каждый в тех армиях уже однажды стал изменником. Какое значение имеет еще одна подлость, если они уже отринули свои клятвы империи людей?
При всех своих недостатках Сайрион не был глупцом. Ему были известны эти основополагающие истины, и он принимал их.
Однако никогда раньше он не видел, чтобы это происходило вот так. В прошлом, даже на Крите, нанесение ущерба Империуму стояло превыше всего остального. Это была единственная цель, которая гарантировала, что отряды объединятся, пусть хотя бы и на время.
И при этом никого из них не заботил Виламус. Никому не было важно вырвать этот никчемный и незначительный Орден со страниц истории. Вместо этого они сдирали его с лица галактики, проявляя столько же энтузиазма, как при очистке подошв от крови.
Так это началось? Тот ли это путь, что кончался Узасом, который издавал рычание вместо речи, ослепленный собственной ненавистью ко всему живущему и дышащему? Возможно, именно так и начиналась порча… в спокойные периоды при осознании факта, что месть за прошлые грехи важнее, чем надежда на какое-то будущее?
Пришла мысль. А чтобы они делали, победив в войне? Сайрион ухмыльнулся на ходу, наслаждаясь перспективой, которую открывал не имеющий ответа вопрос. 
Приходилось признать, что Виламус представлял собой крепость, обладающую величественной и суровой красотой, а подобное привлекало его. В некотором отношении она напоминала ему о Тсагуальсе, вороша тусклые угли запасов меланхолии. Тсагуальса была навязчиво-прекрасна — неописуемая словам твердыня, созданная тысячами рабов-рабочих, тративших свои жизни на труд в пыли бесплодного мира. 
Сайрион снова надел шлем, все еще ощущая вкус крови трех последних убитых им слуг. У него перед глазами плясали мерцающие остаточные образы, не сообщавшие ничего стоящего. Мгновения значительных переживаний в их жизни… Радость, ужас, боль… Все лишено смысла.
Шаги отозвались эхом, когда он вышел из помещения, направившись обратно в лабиринт проходов и коридоров, соединявших участки громадного запутанного монастыря. Было бы славно называть убежищем и домом такую крепость, а не сырые палубы «Завета» или, того хуже, присвоенные Легионом миры Ока — однако размеры крепости служили оружием против захватчиков. Ретинальная карта давно отказала, а он еще не изучил достаточное количество секций, чтобы охватить весь объем, даже обладая эйдетической памятью. 
Блуждать и расправляться с беспомощными рабами, конечно, было забавно, однако не…
В дальнем конце коридора появилось отделение одетых в форму и вооруженных слуг Ордена, которые отщелкивали предохранители лазерных винтовок и занимали позиции для стрельбы. Сайрион слышал, как офицер выкрикивает приказы. Несомненно, это была наиболее организованная оборона из тех, что он успел встретить. Виламус, наконец, начал реагировать, и его защитники устраивали охоту на незваных гостей. Он чуть не бросился на них, следуя зову инстинкта, невзирая на то, что все больше и больше солдат заполняло дальний конец коридора. Двигаясь, они нестройно топали по камню.
На самом деле, пока что бойня вышла бы для него легкой, однако обстоятельства вот-вот должны были несколько усложниться. 
Сайрион развернулся и сорвался на бег, вовлекая преследователей в оживленную погоню. Он уже слышал, как они связываются по воксу со своими сородичами, вызывая другие отделения, чтобы те отрезали его впереди.
Пусть идут. Чем больше их будет, тем меньше останется защищать верхние уровни. 

Брекаш проявил свою злость, издав сквозь ротовую решетку чирикающее шипение. Все услышали бы в этом звуке признаки языка, но лишь у его братьев из Кровоточащих Глаз были какие-то шансы понять смысл.
Люкориф понял все очень хорошо. Он обошел другого раптора, его когти потрескивали, отзываясь на раздражение.
— Не вынуждай меня убивать тебя, — предостерег он.
Брекаш указал на завывающий генератор размером с боевой танк «Лендрейдер». Из вокалайзера вырвался очередной всплеск не-языка.
— Это бессмысленно, — настаивал он. — Сколько таких мы уничтожили? Сколько?
Перед тем, как ответить, Люкориф в свою очередь отозвался визгом кондора, криком высшего хищника.
— Ты идиот, и у меня кончается терпение. Уничтожь его, и отправимся дальше.
Брекаш был одним из немногих воинов, предпочитавших стоять на измененных ногах-лапах. Вот и сейчас он стоял, глядя на присевшего предводителя сверху вниз.
— Ты заставляешь нас заниматься ерундой. Где Странствующие Десантники? Они не пришли на защиту этих мест, поскольку эти места не имеют значения.
Шлем Люкорифа судорожно дернулся от резкого рывка шеи. Несколько силовых кабелей и гибких трубок, свисавших с затылка, заметались от конвульсий раптора, болтаясь, будто механические косички.
— Мы не видели Странствующих Десантников, потому что этот монастырь размером с город-улей , глупец. На планете их осталась едва ли сотня. Если имперцы и успели выступить на защиту своей крепости, то они обороняют нижние уровни от Когтей, — Люкориф подчеркнул слова агрессивным рычанием.
Брекаша было не запугать.
— После их уничтожения ничего не меняется. Мы уже прикончили девять машин. Ничего не изменилось.
Люкориф приказал двум другим прекратить играть с телами мертвых слуг.
— Уриф, Крайл, уничтожить генератор.
Рапторы повиновались и с кашлем реактивных ускорителей перепрыгнули из одного конца помещения в другое. Они безо всякого изящества обрушили на вибрирующую машину когти и кулаки, оставляя на ней вмятины и выдирая прочь куски стали. Пробив несколько отверстий, ведущих к внутренностям генератора, двое рапторов с лязгом отправили в сердце машины несколько гранат.
— Сорок секунд, повелитель, — прошипел Крайл.
Люкориф кивнул, однако не двинулся с места. Он снова обернулся к Брекашу.
— Эта крепость — город, а мы находимся в его кишках, ползем на север и на юг, вверх и вниз, пробираясь к органам. Подумай о сердце легионера, брат, — раптор вытянул лапу, как будто держал в руке человеческое сердце. — Это многослойный плод с отделами и проходами, которые ведут внутрь и наружу. Рассеки одно соединение, и, быть может, тело умрет, а, может, останется в живых. Рассеки множество соединений, и сомнений не останется.
Люкориф наклонил покрытый отростками шлем в направлении лязгающего генератора.
— Это один из отделов сердца Виламуса. Мы рассекли часть его соединений. Если так надо, мы рассечем и больше. Сердце откажет, а тело умрет.
Брекаш отсалютовал, приложив к сердцу когтистый кулак.
— Повинуюсь.
Кровоточащие линзы предводителя рапторов вновь сфокусировались на брате.
— Тогда идем. 

Раздутые черные глаза Возвышенного снова повернулись к оккулусу.
Чувства существа вернулись в его разум, словно хлесткий удар чрезмерно натянутого каната. Потребовалось несколько тошнотворных мгновений, чтобы угасло восприятие Люкорифа — омерзительное ощущение человеческой плоти, невыносимое зрение глаз, созданных в материальном царстве и слепых к тонкостям эфира.
— Кровоточащие Глаза на грани успеха, — прорычало создание.
— Приказы, мой повелитель? — спросил палубный офицер.
Демон подался вперед на троне. Доспех зарычал, но его громкости не хватило, чтобы скрыть ужасающий скрип и треск нечеловеческих мышц.
— Вперед на две трети.
— Есть, повелитель.
Возвышенный внимательно посмотрел на оккулус, прежде чем ввести несколько поправок в гололитическое отображение системы.
— Встать на траверзе первой орбитальной защитной платформы. Запустить «Громовые ястребы», чтобы забрать десантные капсулы до прибытия Корсаров.
— Как пожелаете, повелитель.
— И приготовить варп-маяк. Как только наши «Громовые ястребы» окажутся на подлете к доку, вызвать флот Гурона.  

XX
ПАДЕНИЕ ВИЛАМУСА

Сайрион присоединился к ним последним. Он с грохотом вбежал в комнату, держа в руке болтер, и чуть не поскользнулся, тормозя на каменном полу с вытравленными литаниями.
— Я заблудился, — признался он.
Ксарл и Талос с натренированной плавностью совершили одинаковые движения, заняв позиции по обе стороны широкого дверного проема, через который только что вошел Сайрион.
— Похоже, ты привел с собой друзей, — заметил пророк. — Сколько?
Сайрион стоял рядом с Меркуцианом, они оба подготавливали болтеры. Узас не обращал внимания на братьев, но его рогатая голова задергалась с нетерпением охотничьего пса, когда он услышал приближающиеся шаги.
— Достаточно, — сказал Сайрион. — Десятки. Но это всего лишь смертные. Я не видел ни одного Странствующего Десантника.
Воин, наконец, осмотрел помещение, отметив, что огромный круглый зал полностью очищен от мебели. Все мертвые тела, скамьи и изукрашенные столы оттащили к стенам, оставив центр пустым.
— А вы были заняты, — отметил Сайрион. Остальные оставили его комментарий без внимания, что его не удивило и не расстроило.
Талос ударил потрескивающим клинком меча по каменной кладке, чтобы привлечь внимание Узаса. На ней осталась подпалина.
— Болтер, — произнес он.
— Что?
— Пользуйся болтером, брат. Мы держим оборону в этом помещении. Нападает слишком много врагов.
Узас заколебался, возможно, не понимая. Он посмотрел на топор и гладий, которые держал в руках.
— Пользуйся болтером , — бросил Ксарл. — Посмотри, мы прижались к стене, урод. Похоже, будто мы нападаем?
Наконец Узас убрал оружие в ножны и отстегнул болтер. Пророк заметил это, и его кольнуло воспоминание. Это была та же реликвия, которой Малхарион почтил деяния Узаса в более светлые, лучшие времена.
— Узас, — сказал он.
— Ммм?
Талос слышал, как приближаются шаги и богатые ругательствами ободряющие крики взводных офицеров. 
— Брат, я помню, когда тебе вручили это оружие. А ты?
Узас крепче сжал болтер.
— Я… Да.
Пророк кивнул.
— Используй его, как следует. Они идут.
— Я их слышу, — раздался голос смертного, слабый и тонкий в сравнении с грохочущим рычанием речи легионеров.
Талос кивнул Ксарлу, и они как один высунулись из-за угла. Сжатые темными руками болтеры ударили и затряслись, выплевывая заряды в коридор. Прежде чем по дверям хлестнули первые ответные полосы лазеров, оба воина уже вернулись за укрытие.
— Ты попал одному в лицо, — усмехнулся Ксарл. — Обоими болтами. Его голова превратилась в красную дымку. Я слышу, как его люди давятся ей.
Талос перезарядился, подхватив израсходованный магазин и спрятав его.
— Соберись.
Цепи на его доспехе загремели о керамит, хотя он не двигался. Ксарл бросил взгляд на собственный наплечник, где прикованные черепа стучали друг о друга, словно на ветру.
— Давно пора, — пробормотал Меркуциан.
Первый Коготь отвел глаза от центра комнаты, когда начало появляться свечение. На их броню обрушился лишенный источника ветер: вихрь наоборот, который выдыхал холодный воздух на несокрушимый керамит. Доспехи покрылись тончайшим налетом инея, а измазанная кровью одежда разбросанных по залу мертвых тел смялась и захлопала в нарастающей буре.
— Как драматично, — оскалился под лицевым щитком Сайрион.
Звуковой удар потревоженного воздуха раздробил несколько перевернутых столов, швырнув обломки на стены.
Сияние отступало, распадаясь в ничто, из которого оно появилось.
В центре зала стояли пять фигур в оскверненной броне, увешанной талисманами и покрытой бронзовыми рунами. Четыре из них заслоняли пятую. Огромная боевая броня терминаторов издавала гортанное рычание, пока они осматривались по сторонам, крутя туда-сюда клыкастыми шлемами.
Голова пятого была непокрыта. На фоне остальных он казался карликом, однако излучал радостное и отвратительное обаяние всем своим видом — от блеска в глазах до самоуверенной улыбки.
— Вы хорошо поработали, — ухмыльнулся лорд Гурон из Красных Корсаров.

Спокойно и бесстрастно размышляя, Вариэль шел по бессчетным коридорам к наблюдательной палубе. Настало время подводить итоги, и близился момент, когда нужно будет принимать решение. Именно для этого апотекарий и направлялся в одно из немногих мест, где он мог быть уверен в том, что его не потревожат. Он всегда ощущал наибольшую ясность мыслей, когда глядел в подавляющее пространство космоса.
Первая фаза завершилась, и Повелители Ночи явно преуспели в отключении одного из запасных источников энергии за стенами Виламуса. Гурон хорошо выбрал цель — при нерабочем генераторуме этого участка крепость-монастырь оказывалась уязвимой для куда более коварного нападения, чем относительно варварский удар с орбиты.
Вместо того, чтобы требовать от связанных клятвой наемников жертвовать собой ради его дела, Гурон попросил их просто деактивировать внешние щиты, препятствующие телепортации, и расчистить в нескольких залах достаточно места, чтобы его собственные отделения смогли появиться прямо внутри крепости. На этом началась вторая фаза, и если силы Гурона выдержат ожидаемый темп, то так и будут встречать незначительное сопротивление.
План был не лишен изящества, и его выбрали, поскольку мало какие иные варианты имели шансы на успех. Штурм крепости-монастыря иначе как при помощи эзотерического коварства был обречен на провал. По мнению Живодера, в том, что ожидался столь решительный и безопасный штурм, было мало сверхъестественного. Вариэль практически мог представить себе, как имперские архивы упоминают об этом поражении на протяжении грядущих столетий, говоря, как опасно оставлять святилище Ордена столь ужасающе беззащитным.
Теперь, когда первичные укрепления Виламуса стали бесполезны, он оказался под угрозой настоящего вторжения.
Гурон спустит своих терминаторов на поверхность, используя тайные премудрости телепортации и появившись в заданных координатах, расчищенных лазутчиками из Восьмого Легиона. Оттуда каждое отделение попытается объединиться с остальными, продвигаясь к основной станции энергопередачи, расположенной глубже, в сердце монастыря. При всей громоздкости, наступление терминаторов сокрушит все на своем пути. Вариэль сомневался, что Гурону придется о чем-то волноваться, имея в своем распоряжении пятьдесят элитных воинов в бесценных комплектах боевой брони при поддержке восьми Когтей с «Завета».
Разрушение внутреннего святилища, предположительно, ознаменует конец игры. На текущий момент, несмотря на ослепшие и обесточенные орбитальные платформы, а также выключенные оборонительные щиты, Виламус оставался неприступной твердыней, которая могла уничтожить любые наземные силы, осмелившиеся осадить ступенчатые стены. Любая попытка совершить высадку была бы встречена опустошительным огнем легиона турелей и ракетных шахт, выстроенных вдоль зубцов.
Вариэль добрался до наблюдательной палубы, подошел к одной из стеклянных стен и уставился на бесплодную скалу планеты. С орбиты ситуация казалась почти патовой. Приближающийся к миру флот рейдеров не мог сбросить воинов для поддержки. Десантно-штурмовые корабли и капсулы оставались в захватах причальных секций. Они были переполнены нетерпеливыми воинами, которые не могли увидеть битву. 
С этой высоты Виламус был виден невооруженным глазом, однако в мыслях Живодера он вызывал лишь пренебрежение. Громадный шпиль из скучного красного камня, который вскоре очистят от всего, что хотя бы отдаленно представляет ценность.
Элита терминаторов Тирана работала внизу, прорубая себе дорогу к сектору основной энергостанции, готовясь лишить последние укрепления Виламуса энергии, в которой они нуждались, чтобы вести огонь.
Вариэль молча смотрел на планету, отключившись от вокс-каналов, чтобы избежать предбоевой скуки, когда братья приносят клятвы силам, сущность которых едва понимают. Ему требовалось время, чтобы подумать, несмотря на то, что на протяжении последних недель он только и делал, что размышлял.
В момент завершения второй фазы Вариэлю так или иначе нужно будет действовать. По его наиболее оптимистичным оценкам, у него оставалось менее часа, чтобы сделать выбор. 

Держась за наплечник Тирана, существо пристально глядело на Талоса. Его подмывало ударить уродливую мелкую тварь клинком плашмя и начисто стереть с морды это чужеродное внимательное выражение. Тщедушная ксеномерзость, проклятая избытком костей, которые выпирали на ребрах и нескладных суставах, сидела на броне военачальника, периодически гримасничая. 
Гурон следил за всем. Поприветствовав воинов Восьмого Легиона, он немедленно двинулся по коридорам, каждым шагом круша мраморные и ониксовые плиты пола, и стал проверять истерзанную вокс-сеть, пытаясь связаться с остальными отделениями. Терминаторы окружили своего господина, образовав керамитовый панцирь. Шагая, они заполняли собой даже самые широкие коридоры.
Позади них в относительной тишине с опущенным оружием двигался Первый Коготь. Мысли каждого из его членов были скрыты шлемами.
Несколько отделений облаченных в форму слуг Ордена, которые не сбежали сразу, погибли под лязгающий грохот штурмовых болтеров терминаторов. Не раз группа проходила по местам, которые были густо покрыты органической кашей из разорванных зарядами тел. Корсары не изменились, но Первый Коготь по щиколотку окрасился красным.
Талос узнал запах, которым был насыщен воздух — пряный, медно-сернистый смрад разорванного человеческого мяса, присутствовавший на всех полях сражений, какие он мог припомнить. За последнее время наиболее сильно он ощущался на пораженных порчей палубах Зеницы Ада. Запах пропитал даже металлический корпус аванпоста Гурона, несомненно, просачиваясь из ядовитых ветров Мальстрема. Неудивительно, что мутации процветали.
— Что это за тварь? — спросил по воксу Ксарл. На близком расстоянии связь работала, хоть и раздражающе слабо.
— Я как-то спрашивал у Вариэля, — Талос не мог оторвать глаз от маленького звероподобного существа. — Кажется, Гурон зовет ее гамадрией . Это психическое создание, ментально связанное с Тираном.
Ксарл скривил губы.
— Мне хочется сбить это с его спины и наступить на хитрую морду.
— Мне тоже, брат.
Гурон остановил процессию, подняв руку.
— Стоп.
Глаза Корсара, уже налитые кровью и прищуренные от боли, которую ему приносило само существование в воссозданном виде, задергались от напряжения. Существо у него на спине пустило из чирикающей пасти густую серебристую слюну. В тех местах, куда она попадала, на броне Гурона выцветала краска.
— Мы рядом. И поблизости несколько родственных нам отделений. Идемте, братья. Добыча уже почти наша. А затем можно будет начать настоящую осаду.
— Подождите, — произнес Узас. — Я что-то слышу. 

Было бы несправедливо просто сказать, что они появились ровным строем — по сплоченности воины далеко опережали штурмовой отряд Кровавого Грабителя. Отделение воинов, закованных в незапятнанный сине-белый, под стать разделенным пополам гербам древних терранских рыцарей, керамит, метнулось за укрытие в дальнем конце коридора. Их движения были предельно экономны и по-солдатски точны до бесчеловечности. Они занимали позиции в полной тишине, если не считать рычания брони и треска прикладов болтеров о наплечники при наведении на цель.
На командире не было шлема, на суровом лице застыла маска абсолютной решимости. Даже с такого расстояния Талос узнал это выражение и смог вспомнить, что когда-то оно было и у него. От упорства во взгляде воителя по коже пророка поползли мурашки. Перед ним был человек, верящий в свое дело. У него не было сомнений, колебаний и соблазна ломать голову, тщетно сомневаясь в своем долге. Его жизнь не омрачалась нарушенными клятвами и наследием недоверия и сумятицы , которые следовали за каждым предательством.
Талос увидел все это за время, которое потребовалось воину, чтобы поднять цепной меч, за секунду узнав взгляд того, кто прожил жизнь согласно убеждениям, которые давно отбросил он сам.
Он услышал, как Меркуциан произнес на нетипичном для него нострамском трущобном наречии: «Вот дерьмо» .
Не обмениваясь сигналами, пророк и его братья тем не менее тоже двигались единообразно. Плотно прижав оружие к груди, Первый Коготь скрылся в огромной тени терминаторов.
— Убейте их , — усмехнулся Гурон, уже двигаясь веред сбивчивой, ковыляющей походкой. Терминаторы последовали за ним, наклонившись вперед и перейдя на тяжелый бег. Они окружили своего господина, прикрывая его бронированными телами. От их поступи по полу расходилась аритмичная вибрация. 
Впереди брат-сержант рубанул по воздуху завывающим цепным клинком, и Странствующие Десантники заполнили коридор разрушительным шквалом болтов.
Разрывные заряды детонировали о многослойный керамит, осколки стучали по стенам, словно град гальки. Даже защищенные броней, Корсары рычали и ругались.
Первый Коготь держался за терминаторами, шагая след в след и предоставляя элите Корсаров продвигаться сквозь вражеский обстрел. В воксе раздалось хихиканье Ксарла, и Талос почувствовал, что и сам ухмыляется.
— Вы отлично справляетесь, братья, — поддел Сайрион Корсаров по закрытому вокс-каналу отделения. Смрад крови больше не ощущался, его скрывали резкий химический запах стрельбы из болтеров и пороховая вонь фицелиновой пыли.
— Сражайтесь! — взревел один из терминаторов с бесцветным гудением вокса. — Сражайтесь, бесхребетные нострамские ублюдки!
Первый Коготь не ответил, но из их шлемов раздалось слабое пощелкивание, выдававшее смешки, которыми они обменялись по личному каналу. Пока воин Корсаров перезаряжал штурмовой болтер, в его шлем с треском ударил заряд, расколовший оба клыка и вызвавший страдальческое ворчание.
Множество попадавших в цель болтов издавало такой же звук, как ливень, стучащий по крыше из гофрированного железа. Сквозь грохот Талос услышал, как сержант Странствующих Десантников выкрикнул старинный клич: «За Императора!».
Ах, шелест ростков ностальгии. Пророк вновь улыбнулся, хотя воин перед ним согнулся и рухнул на колени, наконец сраженный массированным огнем болтеров. В то же мгновение Талос сместился, скользнув в тень другого терминатора, разделив это живое и ругающееся укрытие с Меркуцианом.
— В атаку!  — Гурон выкрикнул приказ двумя голосами, когда встроенный в горло вокалайзер принял эстафету от поврежденных голосовых связок. Его воины рванулись вперед, опуская болтеры и занося энергетические палицы.
— Надо бы всюду брать этих дураков с собой, — предложил Сайрион.
— Кровь… — прошептал по воксу Узас. — Кровь Кровавому Богу…
Ксарл наугад выстрелил из-за громады терминатора, которого использовал в качестве щита. Талос и Меркуциан присоединились к нему, и пророк рискнул выглянуть из-за наплечника своего невольного защитника. Он увидел, что Странствующие Десантники отходят, сохраняя идеальный порядок, бросая погибших, но все еще отстреливаясь огневой мощью половины отделения.
Упорные псы эти Странствующие Десантники.
Их сержант был повержен, его ноги безвольно вытянулись, но он прикрывал своим телом двоих присевших за ним воинов. Воины волокли его назад, паля через плечо и добавляя свой огонь к педантично размеренному треску его пистолета.
Один из них попал в Гурона. Все услышали глухой удар нашедшего цель болта и взрыв реактивного заряда о броню. Военачальник отшатнулся назад между членами Первого Когтя. В это мгновение он успел проклясть Повелителей Ночи за очевидную трусость, и в презрительной усмешке на его лице читалось то, что он понял истину. Ему было отлично известно, что под череполикими шлемами все они улыбались. 
Мгновение прошло. Гурон снова бросился в беспощадное наступление, поднимая механическую правую руку, словно пытаясь предостеречь Странствующих Десантников, пока те не совершили какую-нибудь ужасную ошибку. Лучи восьмиконечной звезды на ладони сходились на зияющем почерневшем дуле огнемета, с которого капало бесцветное прометиевое топливо в самой грязной и зловонной сырой форме. 
Странствующие Десантники, наконец, нарушили строй, но их отступающие фигуры превратились в застывшие силуэты в хлестнувшей струе белого пламени. Один из них выпустил химический поток из собственного огнемета, окатив двух Корсаров едкими брызгами жидкого огня.
Окруженные технологическими чудесами, заключенными в каждом из комплектов тактической брони дредноута, терминаторы спокойно двигались сквозь пламя.
Но Странствующие Десантники горели. Они ревели, умирая, и сражались, растворяясь, размахивая оружием, которое слилось с плавящимися кулаками. Сочленения доспехов разжижались и стекали под керамитовую броню расплавленной грязью. Последние Странствующие Десантники рухнули наземь.
Корсары пинками отпихнули горящие останки в сторону и двинулись дальше.
— Мы близко, — прорычал Гурон сквозь сжатые стальные зубы. — Так близко.
Он обернулся к воинам Восьмого Легиона, чтобы упрекнуть тех за жалкое проявление страха, подбодрить их для дальнейшего наступления и упорного боя, чтобы они смогли вместе добиться великой победы. Но когда он повернулся, в коридоре были лишь убитые им Странствующие Десантники. Пламя продолжало лизать открытые участки кожи. От болтеров остались лужи серого шлака, наполовину зарывшегося в камень.
Повелители Ночи исчезли.

В небесах над Виламусом собралось звездное скопление. Какое-то время Вариэль следил за встречей с наблюдательной палубы боевого корабля Корсаров «Венец несчастья», сравнивая скользящие крейсеры с акулами, которые собираются на первый запах крови в черной воде.
Это были его братья, а грозная армада представляла собой величайшее воплощение всего того, чего они совместно достигли. Под ними находилась их самая крупная добыча, лишенная энергии и защиты.
Мимо проплыла «Гордость Макрагга», еще один похищенный корабль, перекрашенный корпус которого горделиво украшали кощунственные медные символы. Вариэль несколько минут наблюдал за его движением, созерцая вырезанные на броне боевого корабля звезды Пантеона.
Палуба у него под ногами вибрировала — «Венец» трясся в верхних слоях атмосферы планеты, выходя на низкую орбиту. Он мог разглядеть на краю флотилии «Пагубное наследие», вокруг которого, почти как паразиты, кружился флот поддержки. Малые крейсеры напрягали двигатели, чтобы поспеть за кораблем, который огибал крейсеры Красных Корсаров, опустошая грозные батареи орудий на деактивированные орбитальные укрепления. Он был не одинок в этом озлобленном акте агрессии. Несколько кораблей следовало по собственным маршрутам, превращая ракетные платформы и оборонительные спутники в руины и обломки.
Фрагменты ненадолго вспыхивали в пустоте, безрезультатно разбиваясь о щиты «Наследия» и посылая по мерцающему энергетическому полю слабые калейдоскопические волны. Несколько крупных сооружений, отброшенных импульсом при разрушении, медленно и почти изящно падали в атмосферу. Вариэль наблюдал, как они горят и кружатся, падая на планету внизу и растворяясь в атмосферном пламени. 
Он повернулся и почти сразу же обнаружил то, что искал. В центре армады располагалось копье с длинным наконечником — «Завет крови», полночь в пустоте. С увенчанной зубчатыми стенами кормовой замковой надстройки взирал крылатый череп Нострамо, безглазый злобный взгляд которого был направлен сквозь флотилию навстречу взгляду апотекария. 
Вариэль все еще наблюдал за боевым кораблем Восьмого Легиона, когда начался технический кошачий концерт десантных сирен. Он отвернулся от окна, прикрепил шлем на место и настроился на свалку сталкивающихся и грохочущих голосов.
— Говорит Вариэль.
— Живодер, это Касталлиан.
— Приветствую, чемпион.
— Я пытался с тобой связаться, брат. Лорд Гурон преуспел, — шаги, удары и лязг на заднем плане. — Где ты?
— Я… В хранилищах геносемени все еще проявляются признаки периодической утечки при криогенном процессе. В таком состоянии мы не можем получать и хранить трофеи с поверхности.
— Что значит «все еще»? Я не понимаю.
"Нет", подумал Вариэль. "Конечно, не понимаешь" .
— За последний месяц я зафиксировал не менее тринадцати записей о неприемлемой нестабильности хранилища нашего корабля.
— Апотекарий, мне нужно немедленное решение. Пока мы говорим, происходит развертывание сил Ордена. Защита Виламуса разрушена, и мы нужны на поверхности.
Вариэль позволил молчанию длиться десять долгих, очень долгих секунд. Он буквально слышал, как его капитан ерзает.
— Живодер?
— Я уничтожил сервиторов, ответственных за несоответствующие обряды обслуживания, чемпион. Тебе нечего бояться, Тиран тебя не осудит.
Последовала пауза.
— Я… благодарен, Вариэль.
— Касталлиан, мне нужно время. Мы — один из немногих кораблей, которые способны транспортировать похищенное, и у меня нет желания предстать перед лордом Гуроном и признаться, что из-за небрежности мы дали погибнуть четверти генетического сокровища, добытого с планеты под нами.
Очередная пауза.
— Я вручаю тебе свое доверие и свою жизнь.
— Не первый раз, брат. Я присоединюсь к вам во второй волне. Удачной охоты.
Вариэль ждал ровно минуту, считая секунды в уме. Он переключил несколько частот, шифруя каналы.
— Говорит Живодер, — наконец произнес он. — Вам известно это имя?
— Мой… мой господин, — отозвался голос. — Это имя известно всем.
— Очень хорошо. Побеспокойтесь о запуске челнока «Арвус», как только причальный ангар правого борта освободится. Мне нужен транспорт до «Пагубного наследия».
— Как прикажете, Живодер, — Вариэль услышал, как офицер говорит мимо вокса, занимаясь приготовлениями. Переправление личного состава с корабля на корабль в ходе подобной операции едва ли можно было назвать чем-то необычным, однако это требовало определенного творческого планирования из-за запуска десантно-штурмового флота и обилия членов экипажа в ангарах. 
— Командир палубы? — прервал Вариэль организационную деятельность человека.
— Да, сэр?
— Я выполняю личное поручение лорда Гурона. Если ты подведешь меня, то подведешь нашего господина.
— Я не подведу, сэр.
Вариэль оборвал связь и зашагал. 

— Флот Корсаров перестраивается для высадки, мой повелитель.
Возвышенный не ответил. Он просто наблюдал.
Атраментар Малек проследил за взглядом господина.
— Талос был прав. Первая фаза оказалась смехотворно легкой. 
Ему ответил Гарадон. Второй терминатор сжал массивный боевой молот обеими руками, словно готовясь к непосредственной угрозе.
— Легкой для нас. Уверен, если бы он поручил проникнуть в крепость Красным Корсарам, те бы потеряли многие часы на нескоординированные серии убийств. Ты недооцениваешь искусство наших Когтей, брат?
В ответ Малек только заворчал.
Возвышенный прорычал свой первый приказ за последнее время, и смертные офицеры мостика приступили к его исполнению.
— Запустить «Громовые ястребы», чтобы забрать Когти.
Улыбнувшись, насколько это вообще позволяли его искривленные челюсти, Возвышенный посмотрел на телохранителей.
— Взгляните, что мы совершили здесь, — прошептал он. Существо медленно выдохнуло, подражая последнему затрудненному вздоху умирающего. — Взгляните, как мы принесли бурю на лишенный погоды мир. Подбрюшья темных боевых кораблей образуют тучи. А дождь — пылающий град сотни десантных капсул.
— Начинается, — произнесло создание.  

XXI
НЕПОВИНОВЕНИЕ

Они подошли к очередному перекрестку.
— Ненавижу это место, — проворчал Меркуциан.
— Ты все ненавидишь, — отозвался Сайрион. Он постучал кулаком по голове, пытаясь перезапустить отказывающий ретинальный дисплей. — Мой гололит все еще работает с перебоями.
Талос указал клинком Кровавого Ангела в направлении восточного коридора.
— Сюда.
Стены сотрясались. Гурон явно преуспел, лишив Виламус энергии, необходимой для активации последних внешних укреплений. Дрожь воздуха могла означать только то, что спускается первая волна штурмовых транспортов, а десантные капсулы пробивают ломкую кладку. 
— Гурон направится к генным хранилищам, — передал по воксу Меркуциан. — Бой не будет быстрым, однако времени у нас все еще в обрез.
Талос перескочил через стену из тел, несомненно, оставленную отрядом терминаторов Корсаров на пути к основному генераторуму.
— Ему придется пробиваться через сотню Странствующих Десантников, — сказал пророк. — Им известно, зачем этот покрытый шрамами ублюдок здесь, и они соберутся вместе, чтобы остановить его.
Первый Коготь занимался именно тем, что им удавалось лучше всего каждый раз, когда грозил честный бой — бежали в противоположную сторону. Талос возглавлял стремительный бег стаи.
— Он разделит силы, чтобы раздробить остатки защитников. Если на этом участке есть Странствующие Десантники, то Красные Корсары будут платить кровью за каждый шаг. Некоторых врагов необходимо разделять, прежде чем завоевывать.
Ксарл рассмеялся.
— С каких пор ты начал проявлять внимание к боевым инструктажам?
— Когда появилась вероятность, что я встряну во что-то настолько дурацкое.
В зал, который находился перед ними, из бокового помещения высыпало отделение слуг. На их табардах была видна падающая звезда Странствующих Десантников. По мнению Талоса, не нужно было быть пророком, чтобы усмотреть в этом дурное предзнаменование.
Огонь лазеров хлестнул мимо них и по ним, оставляя на броне уродливые угольно-черные отметины. Первый Коготь даже не замедлился — они прорвались сквозь порядки солдат, словно зимний ветер, оставляя за собой падающие тела и отсеченные конечности.
Клинок Ангела шипел и трещал, его силовое поле выжигало пятна крови. Они испарялись, исчезая с мерцанием дымного пламени, и оружие стало чистым спустя считанные секунды после того, как в последний раз забрало жизнь.
Узас споткнулся, замедлился и нарушил строй.
Талос выругался и оглянулся через плечо.
— Брось черепа, — произнес он по воксу.
— Черепа. Черепа для Трона Черепов. Кровь для…
— Брось проклятые черепа. 
Узас повиновался, с усилием отойдя от тел, и ускорился, чтобы догнать братьев. Вероятно, сквозь его искаженное восприятие пробилось ощущение спешки. Талос сомневался, что брат послушался из-за внезапно обретенной способности выполнять приказы.

Септим не мог удержаться. Ему никогда это не удавалось. Садясь в кресло, он всегда обнаруживал, что ухмыляется, как в детстве, когда был мальчиком, который хотел стать пилотом.
Марук проверил застежки на кресле второго пилота. Ему было куда менее весело.
— Ты можешь  на этом летать, так ведь?
Продолжая по-ребячески улыбаться, Септим плавно заговорил по-нострамски.
— Это «да» или «нет»? — Марук пристегнул последний ремень.
Септим не ответил. Он потянулся рукой к гарнитуре.
— «Черненый» готов к запуску. Запрашиваю окно.
Вокс малого радиуса затрещал в ответ.
Одновременно с этим корабль начал дрожать в такт собственным воющим двигателям. Ангар за бронированным окном был целиком занят слаженной суетой, полускрытой волнами ряби от жара дюз. Маруку были видны ковыляющие сервиторы, которые освобождали пусковую палубу, погрузчики с пустыми захватами, отъезжающие от посаженных летающих машин, несколько содрогающихся под нарастающий визг кормовых ускорителей «Громовых ястребов». Своими скошенными крыльями и зловещими носами все десантно-штурмовые корабли чрезмерно напоминали агрессивных птиц. На броне корпуса каждого из них были изображены крылья животного, повторяющие очертания металлических крыльев. На покатом металле машины Септима, «Черненого », был нарисован распростертый костяк вороньих крыльев, тянувшихся к турелям.
Хотя он и работал возле отрубающих пальцы, дробящих конечности и рвущих барабанные перепонки промышленных ловушек, за всю жизнь ему не доводилось видеть машины с более злобным видом, чем штурмовой транспорт «Громовой ястреб».
— Не люблю летать, — признался он.
Септим держал одну одетую в перчатку руку на рычаге управления полетом, а другую — на одном из многочисленных рычагов, разбросанных по всей консоли.
— Странно, что ты это только сейчас заметил.
Первый десантно-штурмовой корабль поднялся на столбе загазованного и мерцающего жара. Маруку он представлялся неуклюжим, трепещущим в воздухе металлическим зверем, двигатели которого выли чересчур громко.
Затем последовал звуковой удар. Марук заморгал после вспышки белого пламени и дернулся от грохота, который раскатился, словно гром в пещере. Корабль рванулся к открытому просвету космоса на дальнем конце ангара.
«Не совсем уж неуклюжий», — подумалось ему. Трон, при желании эти штуки могли шевелиться.
— «Черненый », — протрещал вокс. — Удачной охоты.
Септим снова ухмыльнулся. 

Люк открылся, за ним оказались трое слуг в широких облачениях. На груди у них были вытканные дорогой золотой нитью изображения сжатой руки Красных Корсаров. Их капюшоны были надвинуты, но они все равно склоняли головы, кивая с подобострастным почтением.
— Приветствую, Живодер, — произнес первый. — Добро пожаловать на борт «Пагубного наследия».
Вариэль не стал надевать шлем, несмотря на присущий тому устрашающий облик. За прошедшие годы он заметил, что его открытое лицо вызывает у людей более неуютное чувство. Он полагал, что причина заключалась в его глазах — в мифологической литературе светлые, как полярный лед, глаза часто указывали на некие нечеловеческие качества — однако это была всего лишь догадка. По правде говоря, он никогда не утруждался спросить об этом.
— Вам известно для чего я здесь? — поинтересовался он.
Снова раболепное кивание покрытых голов.
— Думаю, что да, повелитель. Вокс-сообщение было испорчено штормом, однако оно касалось генных хранилищ, не так ли?
— Именно, — кивнул Живодер. — И я не могу позволить себе впустую тратить время, — добавил он.
— Мы сопроводим вас к генным хранилищам.
— Благодарю, — улыбнулся Вариэль. В этом жесте было не больше теплоты, чем в его глазах, однако рабы зашевелились. Пока они шли по сводчатым коридорам, он отметил, сколько дополнительного осветительного оборудования установили техноадепты Тирана с момента захвата «Эха проклятия». Одним из наиболее заметных аспектов его преображения в «Пагубное наследие» было изобилие временно пристегнутых к стенам ламп, которые создавали куда более резкое освещение, чем мог вынести экипаж любого из боевых кораблей Восьмого Легиона.
Он был уверен, что это будет первым, что изменит Талос. Вариэль как-то из праздного любопытства посетил Черный Рынок. Не составляло труда представить, как те самые слуги Повелителей Ночи крадут светильники для личных нужд, торгуют ими, воруют энергетические ячейки или бьют лампы просто из злобы.
Коридоры были ужасно грязными, что и неудивительно. Вариэль давно привык к мириадам разновидностей порчи, которая охватывала малообслуживаемый корабль. К настоящему моменту Красные Корсары владели «Эхом проклятия» уже шесть лет, предоставив ему уйму времени, чтобы сгнить и покрыться грязью.
Через несколько минут Вариэль спокойно извлек свой болт-пистолет и пристрелил сзади всех троих проводников. Благодаря одеяниям вышло гораздо меньше беспорядка, разлетевшееся мясо осталось внутри, будто сырая каша в шелковом мешке. Останки троих рабов дергались, кровь из разорванных внутренностей медленно пропитывала одежду.
Боковая дверь скользнула, открываясь, и наружу выглянула офицер в форме.
— Мой господин? — ее глаза тревожно расширились.
— Твое звание? — спокойно поинтересовался он.
— Что случилось, повелитель? Вы целы?
— Твое звание? — снова спросил он.
Она подняла взгляд от разорванных тел, полностью появившись в дверном проеме. Пока она начинала отвечать, он разглядел эмблему.
— Лейтенант терциус, госпо…
Выпущенный Вариэлем болт врезался женщине в лицо, выбив содержимое черепа внутрь комнаты. Обезглавленное тело со странной аккуратностью согнулось и осело неподвижной грудой, не давая автоматической двери закрыться. Та несколько раз ударилась о лодыжку, пока Вариэль шел мимо. 
До мостика было довольно далеко — несколько палуб — однако если он попадет туда, это решит все проблемы. Ему был нужен кто-то из старших офицеров. От этих отбросов просто не будет толку.
Не прошло и тридцати секунд, как, поднявшись на следующий уровень по лестнице для экипажа, он оказался лицом к лицу с пожилым мужчиной в одеянии с откинутым капюшоном. Кожа старика была желтой, и от него пахло раком, пожиравшим его изнутри.
Однако у него были черные глаза — сплошные зрачки без радужки. 
— Мой повелитель? — спросил человек, отодвигаясь от пристально глядящего на него воина.
— Ajisha? — произнес апотекарий. — Ajisha Nostramo? 

Рувен отрывистым жестом отогнал слуг. За годы служения Магистру Войны он повидал множество дегенератов и в гораздо худшем состоянии, однако всегда считал прислугу Этригия особенно омерзительной. Их служба новому навигатору никоим образом не повлияла на его мнение.
Его чувства раздражала исходящая от них хлорная вонь, миазмы которой поднимались от пропитанных антисептиком бинтов. Как будто столь банальные предосторожности могли защитить от вызванных варпом перемен.
— Комната хозяйки, — шипели и шептали они причудливым свистящим хором. — Не для незваных гостей. Не для тебя.
— Прочь с дороги, иначе я убью вас всех. — Вот так. Яснее выразиться невозможно, правда? Для усиления эффекта он поднял посох. Искривленный череп ксеноса искоса уставился на них сверху вниз.
Но они не пошевелились.
— Впустите его, — раздался из настенного вокса голос навигатора. Слова подчеркнула дверь, которая с содроганием открылась на древних механизмах, отчаянно нуждавшихся в смазке.
Рувен вошел, отпихнув в сторону наименее расторопных.
— Здравствуй, навигатор, — произнес он. Дружелюбие было настолько фальшивым, что от него болели зубы. — Мне необходимо воспользоваться твоими покоями.
Октавия собирала темные волосы в обычный хвостик. Она не встречалась с колдуном глазами.
— Они полностью в твоем распоряжении. 
В углу комнаты что-то зарычало. Рувен обернулся, осознав, что все-таки это была не куча брошенной одежды. Из оборванной груды высовывались обезображенное лицо и ствол дробовика.
— Пожалуйста, забери своего мутанта с собой, — усмехнулся Рувен. 
— Так и сделаю.
Не произнеся больше ни слова, Октавия удалилась. Пес послушно последовал за ней, все это время не отводя от Рувена безглазого лица.
Когда они ушли, Повелитель Ночи обошел трон, обратив внимание на одеяло, которым была накрыта психочувствительная металлическая рама. Заинтересовавшись, он пригнулся и приложил щеку к металлическому подлокотнику. Холодно, болезненно холодно для смертного, но едва ли смертельно. Он вновь выпрямился с усиливающимся отвращением.
Эта женщина была ленивым созданием со слабым разумом. Им будет лучше без нее. Убить ее прямо сейчас — только разозлить пророка, однако от нее можно избавиться иными способами. Рувен никогда не испытывал трудностей с ведением кораблей через варп. При помощи силы воли колдовством можно было добиться того, чего навигатор достигал благодаря удачному витку генетики. Рувену не было нужды вглядываться в варп. Он мог просто пробить путь напрямик.
Трон был для него слишком мал, его проектировали для существ меньшего размера. Неважно. Он пришел из-за стен. Больше нигде на корабле не было настолько толстых перегородок между помещениями. Боевой крейсер нельзя было назвать тихим местом, однако в покоях навигатора было ближе всего к подлинной тишине.
Рувен уселся на пол, смахнув в сторону устроенный навигатором беспорядок. По полу покатились скомканные пергаментные страницы с незавершенными записями из журнала.
Наконец он закрыл глаза и забормотал слова безымянного наречия. Уже через несколько слогов он ощутил во рту вкус крови. Через несколько предложений у него заболели сердца. Вокруг подергивающихся пальцев обвилась колдовская молния. На керамите корчилась паутина коронных разрядов, напоминающих червей. 
Текучая боль в крови вызвала на его безмятежном лице улыбку. Слишком много месяцев прошло с того момента, когда он в последний раз творил чудеса.
Дух машины корабля ощутил вторжение и отреагировал с подозрительностью змеи, свернувшись клубком. Рувен оставил искусственную душу без внимания. Он не нуждался в ее согласии или капитуляции. Он был в состоянии протащить этот корабль через Море Душ, что бы ни гнездилось в бьющемся сердце «Завета». По черепу прошлись цепкие пальцы сомнения, но он оттолкнул их с тем же презрением, какое выказывал навигатору. Усомниться значило умереть. Власть над незримым миром прежде всего требовала концентрации.
Корабль содрогнулся. И он мгновенно вновь стал самим собой, видя лишь то, что показывали его собственные глаза.
Он запыхался, дыхание было неровным, сердца колотились. Возможно, столь долго пробыв в цепях, он стал слабее, чем думал. Неприятное признание, пусть даже лишь самому себе.
Рувен собрался с силами для второй попытки и посмотрел на пылающий зал глазами другого воина.

Странствующий Десантник дергался, приподнятый над полом массивной лапой. Под давлением когтя керамит заскрипел, а затем хрустнул, и его рассекли зигзагообразные трещины. Грубо рассмеявшись, Гурон отшвырнул воина в сторону, не обратив внимания на то, как Странствующий сполз вниз по каменной стене. За мертвым воином осталась кровавая полоса. На его наплечнике была вычеканена декоративная надпись на высоком готике: «Тарас» . 
Впрочем, приходилось отдать им должное. Предсказуемость сделала их уязвимыми, но также продемонстрировала упорную стойкость. Одна половина штурмовых сил терминаторов направилась к генным хранилищам, а другая осадила реклюзиам Ордена, и поредевший гарнизон Виламуса разделился на две еще более малочисленные и слабые группы. Реклюзиам олицетворял собой сердце и душу Ордена. В часовне, где веками вершили суд наставники Странствующих, под защитой стазисных полей хранились реликвии Ордена. В герметичных криогенных хранилищах содержались тысячелетние запасы геносемени.
Первая цель воплощала прошлое Ордена, а вторая — его будущее.
Какое бы святилище они ни предпочли защищать, сержанты противника вели свои отделения на смерть. Каждый миг крепость-монастырь содрогалась, и все новые Красные Корсары совершали высадку. В пустошах за пределами монастыря воины Тирана атаковали стены при помощи целой армии артиллерии и пробивали в древнем камне проломы, позволяя хлынуть внутрь еще большему количеству Корсаров.
Залы Виламуса окрасились красным, но самый свирепый бой шел вокруг элиты Корсаров. Истребительные команды терминаторов закрепились в указанных им помещениях и не отступали. У них под ногами рвались шрапнельные гранаты, на которые не обращалось совершенно никакого внимания. Любое живое существо, носящее вражеские цвета и пересекавшее черту, оканчивало свое существование мясистым пятном на священном полу, разорванное на куски огневой мощью, которая была способна расколоть на части танк.
Гурон плашмя ударил топором стоящего на коленях слугу, раздробив ребра юноши и отбросив его умирать в углу. Странно-размеренное биение воссозданных сердец добавляло приятное постукивание к лязгу обстрела массореактивными снарядами.
Реклюзиам Виламуса представлял собой опрятное и аскетическое святилище. Реликвии были выложены на мраморных постаментах. Тиран остановился, чтобы изучить пожелтевший от времени свиток, подвешенный в антигравитационном поле. Там были перечислены имена воинов Первой роты, погибших в Бадабской войне много веков назад.
В зубах Гурона отразились пылающие знамена на стенах. С аккуратностью, которая граничила с почтением, он повернул ладонь к сохраненному манускрипту и выпустил сгусток жидкого пламени. Папирус растворился, и его края унеслись прочь в дымном воздухе.
Вскоре ему будут принадлежать вековые запасы геносемени. Пусть Повелители Ночи бегут, если хотят. Они выполнили свое рутинное задание достаточно безупречно, чтобы простить Возвышенного за былые проступки.
Кто-то закричал. Гурон обернулся, держа в руке топор.
Геральдическая броня Странствующего Десантника уже пылала. Атакуя, он занес над головой похищенную реликвию. Гурон с неправдоподобной легкостью перехватил рукоять молота, прервав его смертоносное падение. 
— Красть реликвии собственных героев, — ухмыльнулся он в лицо горящему воину. — Ты позоришь свой Орден, — механизмы в коленях Гурона загудели, когда он ударил десантника ногой в живот, и тот рухнул на закопченные плиты лязгающей грудой. — Ваше братство вот-вот погибнет, а ты оскверняешь его?
Странствующий десантник попытался подняться. Сопротивляясь до конца, он потянулся к наголеннику Гурона зажатым в руках кинжалом. Тиран на мгновение разглядел нагрудник воина и написанное там поверх вырезанного имперского орла имя «Мортод» . 
— Хватит, — Гурон стиснул громовой молот силовыми когтями так, как человек взялся бы за тонкую палку. Не активируя ни то, ни другое оружие, он обрушил молот на затылок шлема Странствующего Десантника, полагаясь лишь на собственную силу. По залу раскатился колокольный звон.
Гурон усмехнулся, отбросив бесценное оружие прочь.
И Рувен открыл глаза. 

Вариэль позволил охране поприветствовать его.
— Живодер, — произнес первый.
— Добро пожаловать, господин, — добавил второй. У него также были черные глаза.— Нам не сообщали о вашем прибытии.
Вариэль ответил так, как всегда отвечал на приветствия смертных: едва заметно кивнул в их направлении. Без дальнейших церемоний он прошел в стратегиум, оказавшись на задней платформе. 
Апотекарию потребовалось мгновение, чтобы оценить ситуацию. Как и на любом из боевых кораблей лорда Гурона, на разнообразных постах трудилось более пятидесяти людей-офицеров. Капитана «Пагубного наследия», известного почти под двадцатью раздражающе хвастливыми титулами, самым коротким из которых было «Военачальник Калеб Избранный», нигде не было видно. Его отсутствие совершенно не тревожило Вариэля. В сущности, совсем наоборот — Калеб наверняка должен был возглавлять свою роту в атаке на Виламус, поскольку боевые роты Корсаров присоединялись к штурмовым силам Тирана.
Он сошел по изогнутым ступенькам, спускаясь на основной мостик. Когда он проходил, смертные салютовали ему, на что он отвечал тем же традиционным кивком, что и раньше. Он не поленился взглянуть на каждое из смотревших в его сторону лиц, выискивая в людском стаде пары черных глаз.
Они были по меньшей мере у трети командного состава. Должно было сработать. Вариэль подошел к самому трону.
Поскольку «Пагубное насле…» — «Эхо проклятия» — происходило из той эпохи, когда Легионы повелевали всей мощью Империума, трон был спроектирован для легионера. Смертный командующий стоял рядом с ним и вытянулся, когда Вариэль приблизился. У него были синие глаза.
— Лорд Живодер, ваше пребывание на борту — честь для нас. Наш вокс до сих пор поврежден. Мы понятия не имели, что вы были в челноке…
— Меня это не волнует. Где твой капитан?
— Военачальник Калеб, Бич…
Вариэль поднял руку.
— Я хочу себе новый плащ. Если ты будешь каждый раз тянуть с ответом, чтобы перечислить множество титулов, заработанных твоим господином, я сделаю его из твоей кожи. Это предупреждение. Прошу тебя внять ему.
Офицер сглотнул.
— Капитан Калеб надзирает за запуском, мой повелитель.
— А его рота?
Офицер почесал стриженые седеющие волосы на виске.
— Мародеры в процессе полного развертывания, мой господин.
— Почему они еще не развернуты?
— Не знаю, повелитель.
Но на самом деле он знал, и Вариэль увидел в его глазах ложь. Калеб был педантичным ублюдком и требовал не снижать помпезность и длительность церемоний перед каждой атакой. Апотекарий легко мог представить, как боевая рота стоит на коленях, воздавая почести Истинному Пантеону, пока вокруг готовят десантно-штурмовые корабли, и не обращая внимания на то, как их присутствие замедляет этот процесс.
Когда Мародеров спускали с привязи, это была одна из самых грозных рот Гурона. Потому-то они и получили «Эхо проклятия» в качестве трофея — именно они захватили его.
Их присутствие создавало проблему.
Вариэль кивнул.
— Понимаю, командующий. Я прибыл с флагмана, поскольку мое сообщение слишком ценно, чтобы доверять его слуге или прихотям ненадежного вокса. Ситуация серьезна, командующий. Покажи мне пусковые ангары.
— Серьезно, господин?
— Покажи мне пусковые ангары.
Командующий приказал специалисту вывести на оккулус изображение пусковых ангаров, разделенное на четыре части. Два из них были пусты, а два вовсю использовались. Вариэль увидел пришвартованные «Громовые ястребы», помещенные в рамы «Лендрейдеры» и целые отделения готовых к погрузке Красных Корсаров.
— Никуда не годится, — пробормотал он. На борту оставалось слишком много его братьев. Слишком, слишком много. Рота Мародеров и близко не была к полному развертыванию. На это мог уйти час, а то и больше. Повелители Ночи ждали боя, однако так против них оказался бы ужасающий численный перевес.
— Повелитель?
Вариэль повернулся к человеку. Медленно.
— Тебе известно, кто я, — поинтересовался Вариэль, — не так ли?
— Я… да, мой повелитель.
— Слушай как следует, командующий. Я не просто «Живодер», не просто наследник Владыки Трупов и не просто почетный член внутреннего круга лорда Гурона. Я говорю с тобой как высокопоставленный член Ордена, присланный Тираном и уполномоченный исполнить его волю.
Офицер нервничал. Он коротко кивнул.
— В таком случае повинуйся этому приказу, не задавая вопросов, — Вариэль встретился с человеком взглядом. — Одновременно закрыть входы пусковых ангаров, запустив внутри протоколы биологического оружия.
Замешательство командующего было очевидным. Оно продлилось чуть менее трех секунд и закончилось, когда раздался грохочущий хлопок взрыва, и лицо человека перестало существовать. 
Вариэль опустил пистолет и посмотрел на ближайшего живого смертного офицера. Та смотрела прямо на него. Она не могла смотреть ни на что другое.
— Тебе известно, кто я, не так ли?
Женщина отсалютовала, похвально владея собой.
— Да, господин.
— В таком случае повинуйся этому приказу, не задавая вопросов: одновременно закрыть входы пусковых ангаров, запустив внутри протоколы биологического оружия 
Она кинулась выполнять, отпихнув плечом одного из офицеров-операторов. Пальцы застучали по клавишам, вводя на маленьком мониторе перекрывающий код.
— Повелитель, запрос кода на разрешение аварийного командования.
Вариэль наизусть продиктовал длинный перечень из ста одного цифро-буквенного символа, заканчивавшийся словами «личность: Вариэль, апотекарий секундус, Орден Астральных Когтей" .
Офицер запнулась на очередном препятствии.
— Запрос дополнительного уникода, господин.
— Фрига.
Она ввела пять букв, и по всему кораблю взвыли сирены. 

Он бежал, вбивая подошвы ботинок в бесплодную почву пустоши. Ему не мешал густой слой пыли, доходивший до щиколоток. На доспехи обрушилась песчаная буря, поднятая зависшим десантно-штурмовым кораблем, двигатели которого издавали воющий визг, удерживая машину над землей. Ветер с песком обдирали окраску доспеха, оставляя видимые сквозь синеву серо-стальные сколы и царапины.
Первый Коготь вырвался из разлома, оставленного взрывом во внешней стене крепости-монастыря, и оказался перед собирающимся в пустыне батальоном танков и грузоподъемников Корсаров. Посадочные модули и штурмовые транспорты продолжали спускать воинов с орбиты, а десантные капсулы падали с громовым стаккато, взметая сухую пыль над остающимися от ударов воронками.
— Они планируют здесь остаться? — поинтересовался по воксу Сайрион.
— Они обдерут крепость дочиста. Их так много, что на это не потребуется много времени, — Талос отвернулся от пыльной бури, поднятой садящимся десантно-штурмовым кораблем. Камни продолжали греметь по броне, но по крайней мере прочистились глазные линзы. — Некоторые транспорты уже поднимают осадные танки назад на орбиту.
Внутренние механизмы издали вздох, и посадочные опоры десантного корабля с хрустом вошли в поверхность пустоши.
Меркуциан и Ксарл уже вбегали на борт.
— Господин, — протрещал из кабины голос Септима. — Ваше отделение последнее. Возвышенный сообщает, что все готово к возвращению.
Талос обернулся к Виламусу. Башни крепости были слишком высокими, чтобы определить, где они кончались и начинались облака. Нижние уровни, напротив, буквально пылали. Из трещин, оставленных снарядами в громадных стенах, валил густой дым.
Победа, но не их  победа. Это была игра другой банды предателей, и от начала до конца она была безвкусной.
Возле него оставался Узас.
— Тебе стыдно? — спросил тот по воксу.
Талос развернулся.
— Что?
Узас указал топором на крепость.
— Тебе стыдно бежать от очередного боя, брат? Это неправильно. В этом нет смысла. Наш бой вот-вот начнется.
— Узас, — переспросил Талос. — Брат?
— Ммм?
— Ты говорил столь ясно. Было… было приятно слышать.
Узас кивнул.
— Идем. В небесах ждет добыча. Кровь, черепа и души.
— И наш корабль.
— Ммм. И наш корабль.

Октавия направилась в единственное место, где, как ей было известно, она сможет побыть одна, пока Пес ждет снаружи.
Ей необходимо было поспать. Быть может, всего несколько часов, пока Талос не вернется и не потребует от нее принять участие в самой опасной и безумной ночи в ее жизни.
Она никогда раньше не бывала в комнате Септима. Там было не настолько чисто, как она ожидала, учитывая то, как он поддразнивал ее за беспорядок. Половину площади пола занимали механические внутренности и промасленное тряпье, как будто его вызвали в момент вскрытия какой-то неизвестной машины. У одной стены стоял широкий верстак, у другой — низкая койка. Под столом было раскидано несколько пар ботинок. Отсутствующие шнурки одной из них были заменены липкой лентой.
Впрочем, комната пахла им — насыщенный дубовый дух чистящих масел, запах честного трудового пота, пряный, практически как у старинных вещей, аромат часто используемой потрепанной кожи.
Октавия перевернула один из пергаментов под свет лампы верстака.
На нее глянуло ее лицо. 
Ее собственные черты, выведенные углем на бумаге. На голове повязка, лицо слегка наклонено в сторону, смотрит со страницы на что-то невидимое. Над уголком губ небольшая родинка, которую ее служанки всегда упорно называли признаком красоты.
Она перевернула другой листок, и появился набросок ее трона, на одном из боков которого были свалены одеяла и подушка. На третьем пергаменте автопортрет, выполненный в более грубой манере, чем прочие рисунки, и без аугметики левого глаза и виска. На четвертом и пятом снова Октавия, в обоих случаях хмурая, с прищуренными глазами и не то надутыми, не то сморщенными губами. Она удивилась, неужто и впрямь выглядит так, будучи раздраженной — это был уничтожающий взгляд прямиком из богатых, порочных залов аристократической Терры. 
На следующем листке набросанная от руки схема перчатки легионера, а дальше — нумерованный список слов, все по-нострамски. Ее способностей в чтении хватило, чтобы понять, что это относится к чертежу перчатки.
Она переворачивала другие листки один за другим , еще несколько раз встречая себя. К концу она залилась краской и уже не ощущала усталости, когда Пес забарабанил в дверь.
— Хозяйка, хозяйка… Проснитесь. Корабль движется. Уже скоро. 

Когда завыли сирены, капитан Калеб Валадан посмотрел вверх. В настенных гнездах вспыхнули желтым предупредительные огни. Двери — проклятые двери  — захлопнулись с жестокой бесповоротностью, заперев внутри ангара больше пятидесяти его людей вместе с боевой техникой.
Корсары поднимались с колен, в замешательстве резко прерывая ритуалы принесения обетов.
— Командующий, — произнес Калеб в вокс. Он не ждал ничего иного, кроме помех, и его ожидания подтвердились. Будь проклят вокс. Будь проклята солнечная буря. Будь проклят…
— НАЧАЛО ОЧИСТКИ ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ СЕКУНД, — возвестили автоматические настенные динамики.
Все его воины были уже на ногах, об их броню гремели талисманы и боевые трофеи. Предупредительные огни замерцали ярче. Его внимание привлекло тошнотворное ощущение тяги, он повернулся и обнаружил, что закрытая щитами ангарная палуба открывается.
Сам щит был толстой завесой разреженной дымки, которая мешала обзору ровно настолько, чтобы быть заметной. По ту сторону открывалась пустота — множество далеких солнц размером с острия булавок и ломоть-полумесяц страдающего от жажды безжизненного мира внизу.
Если это настоящая очистка…
— Сэр?
— Заткнись, — огрызнулся Калеб. — Я думаю.
— НАЧАЛО ОЧИСТКИ ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ СЕКУНД.
— В десантные корабли! — скомандовал он. 

— НАЧАЛО ОЧИСТКИ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ СЕКУНД.
Вариэль смотрел на оккулус. Его взгляд метался между двумя занятыми ангарами.
— Видишь? Они в безопасности внутри посаженных десантно-штурмовых кораблей. Все в порядке.
Но про себя он сыпал проклятиями. Было слишком самонадеянно полагать, что это сработает настолько легко, однако по крайней мере, блокировать их таким образом — уже что-то. Он смотрел, как закованная в броню фигура Калеба взбегает по поднимающейся аппарели и тихо пожелал тому особенно мучительной смерти.
В обоих ангарах картина была одинаковой. Спасаясь, Корсары реагировали с вызывающей уважение скоростью. Это будет проблемой, но с ней можно справиться в ближайшем будущем. 
— НАЧАЛО ОЧИСТКИ… НАЧАЛО ОЧИСТКИ… 
Пустотные щиты, прикрывавшие зев ангарных палуб, нестройно затрепетали, и их свечение стало меркнуть. Первым был основной ангар. Его щит рассеялся, словно выхлоп на ветру, и улетел в безвоздушную пустоту. Спустя мгновение отключился и второй, точно так же растворившись, как развеянный дым.
Вариэль наблюдал, как воздух с ревом вырывается наружу мощными колеблющимися пластами, которые безмолвно завывали на экране. Неспособные ничего втянуть обратно легкие выдыхали в космос. По палубе катились ящики, которые вертелись и подскакивали, спеша вылететь в зияющую пасть пустоты. За ними последовали сервиторы, у которых было слишком мало мозгов, чтобы осознать угрозу своему лоботомированному существованию. Десятки из них, вытянутые в космос, промелькнули в воздухе, сохраняя идеальную неподвижность. Другие еще пытались извернуться и сменить направление на лету, не в силах понять, почему конечности не отзываются. Не сумев выполнить свои обязанности, они издавали кодовые сообщения об ошибках.
Стойки с ракетами, боеприпасами для тяжелых болтеров и не подвешенными ракетными блоками кружились и летели почти непрерывным потоком. Вариэль вздрогнул, когда ракета типа «Адский удар» врезалась в стену по пути наружу.
Следом пришла очередь техники. Незакрепленные автопогрузчики и тяжелые подъемные тележки бились друг о друга и переворачивались. Наполовину загруженный «Лендрейдер» с убийственной неторопливостью скользнул обратно. Его гусеницы оставляли на палубе рубцы от трения, рассыпая искры. Наконец он резким рывком выпал из ангара, будто некая незримая рука забрала его в качестве трофея.
В общей сложности на опустошение обеих пусковых палуб вакууму потребовалось меньше минуты.
В стойках остались закреплены три «Громовых ястреба», заполненных воинами, гибель которых надеялся увидеть Вариэль. В другом ангаре картина оказалась такой же, если не считать содрогающегося и скрипящего десантно-штурмового корабля, который волокло через посадочную площадку. Он был не закреплен, и вакуум почти успел забрать его, пока пилот не смог запустить двигатели. Теперь покрытая рубцами раненая машина лежала в центре ангара, лишившись из-за нагрузки всех трех посадочных опор. 
Вариэль повернулся к командиру мостика.
— Зажечь предупреждающие о заражении маяки. Нужно позаботиться, чтобы никто из кораблей-побратимов не пытался оказать нам помощь, пока ситуация не окажется под контролем.
— Предупреждающие о заражении сигналы зажжены, повелитель, — оккулус переключился на панораму хребта корабля. На зубчатых стенах его позвонков запульсировали бедственные красные огни. Они напомнили Вариэлю созревшие нарывы, из которых срочно необходимо выпустить гной.
— Отвести корабль от флота. Высокая орбита.
Он ждал возле командного трона, наблюдая за степенным движением звезд.
— Следует ли закупорить пусковые палубы?
— Нет. Наши воины в безопасности.
— Повелитель, за нами следует боевой корабль Восьмого Легиона «Завет крови». 
Прежде чем Вариэль успел вплести новую ложь в близкий к раскрытию план, открылись двери вестибюля. Внутрь вошел один-единственный Красный Корсар, держащий в руках болтер. Его шлем венчали два кривых рога из потрескавшейся кости. Размеренной походкой воин спустился к месту, где стоял Вариэль.
— Живодер? Сэр, какого хрена происходит? 
Апотекарию снова не дали возможности ответить. Один из пультовых офицеров панически закричал.
— Повелитель! «Завет» запускает абордажные торпеды.
«Сейчас или никогда. Сейчас или никогда. Сейчас, или я здесь погибну» .
— Valmisai, shul’celadaan , — разнесся по всему мостику его голос. — Flishatha sey shol voroshica .
Экипаж переглянулся. Некоторые положили руки на убранные в кобуры пистолеты, однако большая часть выглядела сбитой с толку.
Собрат из Красных Корсаров даже не шелохнулся.
— И что это значит? 
Одним движением Вариэль выхватил оружие и выстрелил. Заряд врезался в горло Корсара и разорвался внутри шеи. Не последовало даже сдавленного крика. Только что два Корсара стояли и беседовали, а в следующий миг один рухнул, лишившись головы.
Спустя несколько секунд вертящийся шлем упал вниз и лязгнул о палубу с глухим «кланнннг»  удара керамита о металл.
— Это значит, что Восьмой Легион забирает корабль назад. Скоро у нас будут гости, и к этому времени корабль нужно подготовить к короткому варп-прыжку. Если кто-то против, пусть скажет об этом сейчас. Я не шутил, когда говорил, что мне нужен новый плащ.  

XXII
«ЭХО ПРОКЛЯТИЯ»

Зубы Октавии стучали от тряски. То, что она была пристегнута к слишком большому для нее трону, не помогало. Она сжимала сдерживающие ремни куда крепче, чем они ее, ударяясь бедрами о края кресла.
Рядом с ней сидел Марук, который тоже сжимал кулаки так, что у него побелели костяшки пальцев. Возможно, он кричал, но все следы этого тонули в шуме.
— Так всегда?  — крикнула она.
— Да , — отозвался по воксу один из легионеров. — Всегда. Ну, только Узас обычно вопит про кровь, а Ксарлу нравится выть. 
— Кровь Кровавому Богу! Души, черепа, души, черепа… 
— Видишь?
Октавия повернула трясущуюся голову, чтобы взглянуть на Талоса. Тот сидел относительно спокойно, позади него к стене капсулы было пристегнуто его оружие. Она даже не была уверена, что это он кричал через вокс-динамики.
Ксарл откинулся назад и взвыл в полный голос. Динамики шлема исказили звук, добавив дребезжания, однако громкость от этого никоим образом не уменьшилась. Четверо смертных прикрыли уши, даже Пес, который из-за того, что капсулу трясло, не мог сказать ни слова. На фоне грохота его слабый голосок было бы невозможно услышать.
— Пятнадцать секунд , — крикнул ей Талос.
— Хорошо .
— Всегда хотел собственный корабль , — наклонившись вперед, заорал Сайрион. — Талос, можешь забрать себе следующий, который мы украдем .
Октавия вздрогнула от шума, но все же улыбнулась. Она поймала взгляд Септима, сидящего в другом конце капсулы. И впервые за все время обнаружила, что не в силах выдержать его.
— Пять. Четыре. Три. Два. О…

Ей никогда прежде не приходилось ощущать ничего похожего на этот удар. Несколько секунд, от которых замерло сердце, ей действительно казалось, будто она умерла. Невозможно пережить сотрясающее кости столкновение с корпусом боевого корабля на такой скорости. По сравнению с грохотом удара предшествующий звук полета капсулы казался тихим, как полуночный башенный сад ее отца. На его фоне были незначительны гром и раскатистый шум бившихся о корпус волн варпа. Она прикрыла уши, но все равно была уверена, что будет слышать этот опустошительный океанический гул всю свою оставшуюся краткую и лишенную слуха жизнь.
Она попыталась сказать: «Кажется, я умерла», но не услышала собственного голоса.
В дальнем конце капсулы заструился свет. Искусственное бледное и нездоровое свечение ворвалось внутрь и принесло с собой непрошеный смрад. Октавия закашлялась от острой вони немытых тел, ржавого металла и людей, которые испражнялись под себя ради мгновения тошнотворного тепла в мерзлых коридорах.
— Уф, — фыркнул один из Повелителей Ночи. — Тут разит, как в Зенице Ада.
Талос молча сорвал со стены оружие и вышел из капсулы. Братья последовали за ним. Рабам пришлось бежать, чтобы не отстать. Октавия выбралась последней, уже явно в сотый раз проверяя свой пистолет.
— Vishi tha? — раздался голос изнутри капсулы.
Впереди в коридоре она видела Септима, Марука и гигантские фигуры Первого Когтя. Какое-то мгновение Октавия не могла ни двинуться следом, ни обернуться.
— Vishi tha?  — снова спросила маленькая девочка. Судя по звуку, она сидела в капсуле на одном из огромных тронов.
— Ты мертва, — выдавила Октавия сквозь сжатые зубы. — Давно мертва.
— Я все еще могу тебя убить , — сладким голосом произнесла девочка на готике. Октавия обернулась, вскинув пистолет и целясь в пустую капсулу.
— Не отставай, — окликнул ее Септим. — Идем. 

До сих пор это была весьма бескровная операция — за исключением нескольких прискорбных инцидентов — и Вариэль смотрел на оккулус с чувством, близким к гордости. Экипаж нервничал, сомневался и волновался, загрязняя воздух запахом пота и страха. Вариэль ненавидел дышать всем этим. Он надел шлем просто для того, чтобы не дать человеческой вони попасть в легкие, удовлетворившись затхлым воздухом системы жизнеобеспечения доспеха.
Он был не в силах понять, почему подобное кажется Повелителям Ночи опьяняющими.
Флот Красных Корсаров оставался на низкой орбите, демонстративно сконцентрировавшись на планете, которая находилась внизу. Вокс и ауспик были бесполезны, и невозможно было знать наверняка, заметил ли вообще какой-либо из кораблей микроскопические абордажные снаряды, пронесшиеся в пространстве к корпусу «Эха». 
Громадные размеры флота сами по себе служили маскировкой. Ни одна столь крупная армада не могла позволить своим кораблям дрейфовать рядом на орбитальной стоянке. При построении флотилии требовалось рассчитать, чтобы между наиболее крупными крейсерами были сотни километров. Между громоздкими боевыми кораблями перемещались эскорты, готовые среагировать на угрозы, которые бы возникли из варпа вне системы. 
Вариэль наблюдал, как мимо проплыл отряд эсминцев. Их обтекаемые кинжальные носы рассекали пространство между «Заветом» и «Эхом». Скорость отряда все время оставалась неизменной. Двигаясь по постоянно изменяющимся дуговым траекториям, они полетели сквозь пустоту к другому скоплению крейсеров. 
Обычный патруль. Все в порядке.
— Повелитель? — позвала женщина-офицер, которую он невольно и неофициально повысил, только из-за того, что она была рядом в момент убийства.
— Да?
— Капитан Калеб… активен, сэр.

Он ждал недолго.
Очистка не была несчастным случаем или простым сбоем. Системы тревоги биоатаки внутри ангара не включились, что исключало наличие реальной угрозы. На пусковой палубе сохранялся вакуум, входы были лишены щитов и открыты пустоте. На немногом оставшемся в ангаре оборудовании мерцал тонкий налет ледяных кристаллов, окрашивавших металлические десантно-штурмовые корабли морозной патиной.
Корабли еще не были заправлены. Это исключало наиболее очевидный выход, даже если бы двигатели удалось запустить в холодном вакууме.
У Калеба Валадана было множество достоинств, которые делали его эффективным лидером, однако терпение определенно не входило в их число. Кто-то, находящийся где-то, попытался убить его на собственном корабле. И этот кто-то должен был очень скоро за это заплатить.
Он медленно пересек пусковую палубу, цепляясь магнитными захватами подошв. Добравшись до огромных дверей, он провел рукой по заиндевевшей стали, смахнув быстро образующуюся ледяную пыль.
Эти двери невозможно было прорезать или разрубить. Не стоило даже беспокоиться о риске разгерметизации оставшейся части корабля. Двери ангара были колоссально толстыми, с сердцевиной из плотных металлов. Их проектировали для сопротивления всему, что могло бы угрожать кораблю.
Под шлемом снова зачесались шрамы от клейм. Самый свежий — нанесенный в шестой раз за такое же количество дней, чтобы сдержать регенерацию — все еще причинял боль. Яйца Богов, он бы все отдал за возможность почесать его.
Калеб убрал руку, и кристаллы мерцающего инея поплыли в безвоздушном пространстве.
— Мародеры, — произнес он по воксу ближнего радиуса. — Если мы не можем пробить себе путь внутрь, значит, пробьем его наружу. 

Вариэль наклонил голову. Этого он тоже не ожидал.
Напоминающие жуков далекие фигуры братьев, спотыкаясь, начали переход по лишенному гравитации ангару, крепко сцепляясь подошвами с палубой. Калеб двигался первым, от выхода на внешнюю обшивку его отделяли считанные метры.
Вариэль заставил себя разжать зубы. Эта роль была ему не свойственна, и он начинал терять терпение. Желай он командовать, давно бы уже бросил свой путь ради этого.
— Активировать защитные поля ангара, — сказал он.
Невыносимо. Совершенно невыносимо.

Калеб владел несколькими языками: от старобадабского до торгового наречия Зеницы Ада, которое обитатели станции использовали в качестве общего. И теперь он ругался на всех известных ему языках. Это заняло некоторое время. Затем он повернулся к своим людям. Керамит кроваво-красного и черного цвета уже посветлел от серого инея. Когда он пошевелился, наледь посыпалась с сочленений, словно пудра.
— Отделения Ксалиса и Дхарвана, отправляйтесь на дальний конец палубы и заряжайте «Поборник». Мы пробьем внешнюю обшивку.
— Сир…
— Ксалис, оглядись по сторонам. Оглядись, насладись этим прекрасным видом и задай себе вопрос, подходящее ли сейчас время для споров со мной.
Изображение на оккулусе затряслось, однако мостик располагался слишком далеко, чтобы до него дошла дрожь.
Основное орудие осадного танка «Поборник» было известно среди Адептус Астартес под названием «Разрушитель». Самое известное применение этого оружия было десять тысяч лет назад. Легионы-предатели пускали целые полчища этих машин под ногами божественных титанов, чтобы пробить стены Дворца Императора.
Когда картинка оккулуса заполнилась летящими металлическими осколками, которые вырывались из дыма, Вариэль облизнул зубы в рассеянной задумчивости. Он гадал, сколько Корсаров погибло в ходе реализации этого неосмотрительного плана по спасению, и подозревал, что чрезвычайно много.

— Закройте глаза, — предупредил Талос.
Их капсула попала в подбрюшье корабля недалеко от носа, и они оказались относительно близко к своей цели. Октавии никогда не доводилось по-настоящему наблюдать, как охотятся Повелители Ночи и как на них реагируют остальные. Члены экипажа, мимо которых они проходили, не выдерживали и бросались прочь при первом виде незваных гостей. Не имело значения, для чего они убегали: чтобы скрыться или поднять тревогу. Первый Коготь не давал им времени сделать ни то, ни другое. Болтеры гремели и дергались в твердой хватке, всаживая массореактивные заряды в спины и ноги бегущих людей. Тех, кто корчился на полу, приканчивали гладиями и ножами — быстрый удар, аккуратный разрез.
Некоторые из людей, которых они миновали, были нострамцами. Они все до единого падали на колени перед воинами Восьмого Легиона, вознося хвалу и благодарность за возможность узреть столь могущественное напоминание об уничтоженном родном мире.
Повелители Ночи двигались быстро и эффективно. Один из них постоянно целился из болтера, прикрывая остальных. Глядя на это, было сложно поверить правде о том, что они ненавидят друг друга.
Она не слышала их переговоров, только щелкающие сигналы болтовни по каналу вокса. Повелителей Ночи никак нельзя было назвать бесшумными — доспехи рычали достаточно громко, чтоб разбудить мертвого — однако они не были лишены и изящества.
Рядом двигался Септим с пистолетами в руках. Марук сопел и пыхтел, крепко прижимая лазган к вздымающейся груди. Пес, самый низкорослый из всех, старался просто не отстать. Его изуродованное лицо было напряжено от усилий. Он использовал дробовик как трость, и она снова поймала себя на том, что гадает, сколько же ему лет. 
Трон, корабль смердел. Она молилась о том, чтобы кто-нибудь планировал его почистить, если предполагается, что впоследствии они будут здесь жить. Они не раз проходили мимо прилипших к полу полусгнивших мертвых тел.
На всем, что было сделано из металла, присутствовал сырой налет из сажи и ржавчины.
«Завет» был холодным, темным и зачастую промозглым . Но этот полностью соответствовал матросским легендам о кораблях Архиврага. «Пагубное наследие» до самой своей болезненной сердцевины было кораблем Хаоса. Она уже тревожилась относительно связи с духом машины и того, насколько будет оскорблена душа корабля к моменту их встречи в конце этого путешествия.
— Закройте глаза, — предупредил Талос.

Ее звали Эзмарельда.
Она была погружена в аммиачную смесь из насыщенной питательными веществами слизи, которая уже давно стала зловонной, и скопившейся за половину десятилетия собственной мочи. На ней не было одежды, только чешуя, сделавшая кожу более жесткой, и навигатор была слепа, если не считать способности всматриваться в Море Душ.
Ее обиталищем была темная комната, пол которой переходил в чашеобразное углубление, где она плавала, дрейфовала и гуляла в зависимости от настроения. Края смрадного бассейна были слишком высокими, чтобы она могла до них дотянуться, и удерживали ее в яме с собственными отходами. Она услышала вошедших, и уродливое лицо задергалось туда-сюда. То, что было ртом, склеилось и издавало лишенные слов звуки, в которых для всех, кроме нее самой, не было смысла. 
Увидев ее, Октавия ясно увидела собственное будущее. По мере течения веков все навигаторы страдали от деградации. Она знала об этом. Но это…
Первый Коготь направился вокруг бассейна, и Эзмарельда попыталась отследить их движения по шагам бронированных сапог. Она не могла знать, что прямо на нее были направлены пять болтеров.
Септим прикрыл рот, хотя его глаза были закрыты. Марук развернулся, чтобы проблеваться, хотя, что бы ни попало в бассейн, тот бы уже не стал хуже. Пес ничего не сделал. Либо он никогда ничего не видел, либо привык к подобному. Как обычно, он глядел на Октавию.
У Октавии не было необходимости закрывать глаза. Она была единственным свидетелем и в какой-то мере радовалась этому. Это дело касалось только навигаторов. Касалось настолько, насколько это вообще возможно. 
— Мы можем ее использовать? — спросил Ксарл с треском вокса. Он не видел существа, однако его болтер отслеживал каждое движение.
Октавия не ответила.
Навигатор повернулась на звук голоса Ксарла. Эзмарельда пробралась через жижу при помощи утолщенных конечностей, пуская слюни и улыбаясь. Она оставила за собой в отвратительной мокрой слизи полосу воды и протянула вверх руки, которые уже начинали болезненно срастаться в когтистые ласты.
— Привет, — у навигатора был скрипучий детский голос впавшей в слабоумие бабушки, которая говорит так же, как в свою бытность маленькой девочкой. После единственного произнесенного слова по ее подбородку потек ручеек розовой от крови слюны. Казалось, ей не терпится поговорить, сказать больше, и ее явно не волнует, насколько трудно складывать слова.
Октавия прикоснулась к протянутой конечности, прижав мягкие кончики пальцев к кожистой плоти.
— Привет, — ответила она. — Это… Гурон тебя сюда поместил? Чтобы жить здесь? 
Эзмарельда повернулась в воде, из-за искривленного позвоночника ей было трудно долго находиться в одном положении. Когда она шевельнулась, из-под воды всплыл выбеленный череп, который запрыгал на покрытой пеной поверхности. 
— Это мой корабль, — навигатор облизнула расплывшиеся губы трепещущим черным языком. — Это мой корабль .
Октавия попятилась.
— Нет, — произнесла она. — Не можем.
Пять болтеров открыли огонь в идеальном унисоне.

Она бы ни за что не спустилась в воду.
Октавия села возле дверного проема, прислонившись спиной к стене, заплесневевшей от постоянной конденсации.
— Я могу вести нас отсюда.
Приняв во внимание окружающие обстоятельства, Талос легко согласился.
— Я оставлю Узаса и Ксарла присматривать за тобой.
Она кивнула, но не поблагодарила.
Марук продолжал с ужасом глядеть на то, что плавало лицом вниз в покрасневшей жиже под ним.
— Трон Бога-Императора, — уже в четвертый раз произнес он.
— Он не был богом, — сказал Сайрион с некоторым раздражением. — Я знаю. Я его как-то раз встречал.

Когда она закрыла глаза, комната стала выглядеть еще хуже. Как и Эзмарельда, она видела слои вздутой зловредной порчи, которые незримо прилипли ко всему вокруг. Море Душ плескалось о корпус корабля, однако зараза еще не успела по-настоящему укорениться. Болезнь не гнездилась в железных костях, ее принес экипаж.
Несмотря на свою силу, машинный дух поначалу отпрянул от нее. Она со стоном потянулась к запястью, покрутив вживленный клапан подключения и плотнее зафиксировав кабель интерфейса.
"Ты не мой навигатор" , — сказал он ей так же, как и «Завет» когда-то. Голос был более глубоким, но и более настороженным.
"Твой" , — повторила она те же слова, которые говорила другому кораблю много месяцев назад. — "Мое имя Октавия. И я буду обращаться с тобой более уважительно, чем любой другой навигатор, с которым ты странствовал" .
Подозрительность. Недоверие. Намек на скрытые в психических ножнах когти.
"Почему?" 
"Потому что так меня воспитал отец". 
— ПРЫГАЙ, — колыхнулся у нее в мыслях незваный голос. Колдун Рувен с «Завета». — ОКТАВИЯ. ПРЫГАЙ.
"Нам нужно отправляться" , — сказала она «Эху»
"Укажи мне путь" .
— ПОРА.
"Пора". .
"Пора"

На границе армады Красных Корсаров два боевых корабля с рассчитанной синхронностью запустили свои двигатели. Оба поплыли вперед, набирая скорость. Одинаковые корпуса двигались параллельно.
Эскадры эсминцев были уже в пути. Приближались несколько других крейсеров, их капитаны намеревались заблокировать ускоряющиеся крупные корабли.
Перед обоими древними ударными крейсерами разорвалась пустота, и бронированные носы пробились из одной реальности в другую. Закружились цвета, которые вызывали воспоминания о мигрени и безумии. Двойная рана в реальности разверзлась и поглотила оба корабля.
Реальность восстановилась, и приближающиеся корабли содрогнулись. На их мостиках сыпали проклятиями капитаны, обнаружившие, что их оружие теперь наведено на пустое пространство.

Вскоре после этого «Завет крови» вырвался из варпа, возникнув через несколько звездных систем , как и намеревался капитан.
Благодаря глубинным течениям, которые вихрились вокруг Виламуса из-за прибывшего считанные часы назад крупного флота, на отслеживание их пути в варпе ушла бы целая вечность. Возвышенный не видел причин для беспокойства.
Оказавшись вдали от коронных вспышек, системы боевого корабля оживали, наливаясь энергией под приглушенные и облегченные вздохи экипажа.
— Ауспик, есть.
— Вокс, есть.
Но Возвышенный практически не слушал. Существо поднялось с трона и вперило взгляд в черноту.
— Где «Эхо проклятия»?  

XXIII
ПЕРЕДЫШКА

«Эхо проклятия» сбавило ход и легло в дрейф, инверсионные следы превратились в туманные точки, теряющиеся в пустоте.
Талос еще не садился на трон и не был уверен, что хочет этого. Вариэль был рад видеть его на командной палубе, насколько Вариэль вообще бывал чему-либо рад.
— Рассказывай, — произнес Талос. — Мы захватили корабль, не встретив вообще никакого сопротивления. Как тебе это удалось?
— Я пытался выбросить Корсаров в космос, — признался апотекарий. — Когда это не сработало, то принял решение запереть их.
— Где?
— На ангарных палубах. Они пытались выбраться, зарядив основное орудие осадного танка «Поборник» и сделав выстрел.
Талос прокрутил пикт-трансляции с ангарных палуб. Две из них были пусты и обесточены. Две другие… Талос медленно перевел взгляд на бывшего Красного Корсара.
— Это объясняет дыры в корпусе, — сказал Сайрион, заглянув через плечо Талоса.
— Думаю, их вокс ближнего радиуса работал, поскольку они одновременно предприняли попытки в обоих ангарах. Результаты весьма похожи на то, чего можно ожидать после выстрела из «Разрушителя» с ужасающе близкого расстояния.
— Однако это сработало, — заметил Меркуциан.
— Если ты имеешь в виду две пробоины в корпусе, то да — их затея имела потрясающий успех. Если же подразумеваешь обстоятельство, что взрывы и вызванные ими ударные волны прикончили почти четверть Корсаров, то итоги несколько менее блистательны.
Сайрион втянул воздух сквозь зубы. Из-за работы вокалайзера шлема это прозвучало как механическое шипение гремучей змеи.
— Ты хочешь сказать, что, пробив дыру в посадочной палубе, они двинулись по корпусу?
— Да. Калеб вывел их наружу. Несомненно, он искал подходящую точку входа, чтобы, используя силовое оружие, прорубить себе дорогу обратно внутрь корабля.
Талос тихо и мягко усмехнулся. 
— Значит, они были на внешней обшивке, когда мы совершили прыжок.
— Практически наверняка. Я наблюдал, что произошло с несколькими, бывшими в радиусе досягаемости наружных пиктеров. Познавательное зрелище наблюдать за тем, как в Море Душ растворяются доспехи, следом плоть, а затем и сами кости. Большинство сорвалось с корпуса, как только по ним ударили первые волны. Однако мне все же удалось поизучать нескольких, глядя, как их рвут в клочья потоки жидкой психической энергии.
Даже Сайрион вздрогнул.
— Кровь Отца, Вариэль, — Талос покачал головой в шлеме. — Хладнокровное убийство.
Апотекарий выглядел задумчивым.
— Я надеялся, что тебя впечатлит.
— Так и есть, — признался Талос. — Жаль только, что я сам об этом не подумал. 
Пророк обратился к трем офицерам вокс-консоли. 
— Вызвать «Завет крови».
Старший офицер откинул капюшон, словно решив, что традиционное багряное одеяние раба Корсаров больше не годится, учитывая личность новых владельцев корабля.
— Повелитель, «Завета крови» нет в радиусе вызова.
— Ауспик, — распорядился Талос. — Мы не могли прибыть раньше них, прыжок был слишком коротким.
— Повелитель, на ауспике нет ни союзников, ни врагов. Мы в глубокой пустоте.
— Просканировать еще раз. Предполагалось, что мы выйдем из варпа в системе Регаса.
Ауспик-мастер сверился с инфопланшетом. Спустя мгновение он передал результаты изысканий прямо на гололитический проекционный стол. Одинокая золотистая руна, обозначавшая «Эхо», мигала в удалении от всех сколько-либо важных объектов. Даже до ближайшей звезды были миллионы километров.
— Повелитель, мы приблизительно в двух часах полного хода от Регаса.
Все члены Первого Когтя одновременно выдохнули имя.
— Октавия. 

Содрогнувшись, она отключилась и обнаружила, что находится в месте, где ей хотелось бы быть в последнюю очередь. Влажный воздух двигался в легких, словно холодная маслянистая слизь. Он был насыщен пряным смрадом застарелой болезни, который исходил от тела Эзмарельды и ее бассейна.
Октавия вытерла глаза рукавами, все еще слегка дрожа от нетерпеливости «Эха». Когда она открылась духу машины, тот ответил тем же и рванулся вперед с яростной энергией. Он напомнил ей лошадь, с которой дурно обходился прежний хозяин и которой кажется, будто само бегство от него очистит кожу от оставленных кнутом рубцов. «Эхо» понеслось вперед от легчайшего прикосновения ее разума, движимое таким же отчаянием, словно удалившись от Мальстрема, оно могло спастись от своего недавнего унизительного прошлого.
Управлять им, словно горячим жеребцом, поначалу было сущим кошмаром. Оно хотело бежать, не заботясь о направлении. Ей удалось повернуть легковозбудимую кинетику более-менее в нужную сторону, но она подозревала, что они все же сильно сбились с курса. 
Талоса это скорее всего, скорее всего, разочаровало, однако в этот момент она еще не могла заставить себя волноваться по этому поводу.
Октавия повязала бандану. Так же как и она сама, как и все в комнате, повязка пахла то ли плохо, то ли ужасно. 
— Хозяйка.
Пес подковылял к ней и тяжело уселся рядом. Она слышала в дрожащем дыхании маленького человечка неровный ритм биения его сердца. В вязком полумраке комнаты он выглядел еще более бледным, старым и больным.
— Я устал, — признался он, хотя она и не спрашивала об этом. — Бежал по кораблю, чтобы не отстать от всех вас. Устал.
— Спасибо, что остался со мной.
— Не нужно благодарить. Я всегда буду рядом с вами.
Она положила руку ему на бугристые плечи, наклонилась ближе и тихо заплакала в его рваный плащ.
Он неловко обнял ее забинтованными руками.
— Когда-то у меня была дочь, — тихо признался он. — По звуку, она была такой же, как вы. Мягкая. Печальная. Сильная. Возможно, она и выглядела, как вы. Я не знаю. Никогда вас по-настоящему не видел.
Она шмыгнула носом.
— Я выглядела и получше, — после паузы она слабо улыбнулась. — У меня черные волосы. А у нее?
Тонкие потрескавшиеся губы Пса растянулись в улыбке.
— Она была с Нострамо. У всех нострамцев черные волосы.
Она набрала воздуха, чтобы ответить, но он заставил ее умолкнуть быстрым: «Шшш». 
— Хозяйка, — произнес он. — Кто-то идет. 
Дверь открылась, и появился Септим. Позади него в глубине коридора стояли на страже Ксарл и Узас. Она услышала пощелкивание шлемов. Несомненно, они спорили между собой. Похоже, Ксарл пытался на чем-то настоять, а Узас не обращал на это внимания.
— Судя по всему, мы промахнулись мимо цели, — казалось, слуга говорит неохотно. — Талос хочет, чтобы ты приготовилась снова вести корабль.
Она молча потянулась за кабелем подключения. Пока она полностью не соединится с кораблем, и ей не поставят личное кресло, придется делать так.

Брекаш из Кровоточащих Глаз двигался по коридору, перемещаясь на двух ногах, но останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы втянуть носом грязный воздух. Как и Первый Коготь, Кровоточащие Глаза совершили абордаж, почти не найдя для себя развлечений и не встретив никакого сопротивления.
Брекаш опять остановился, нюхая воздух слева.
В стене что-то скреблось. Что-то с когтями.
Брекаш издал через ротовую решетку вопросительный шум — не вполне речь и не вполне визг.
В ответ раздался рев, приглушенный металлом. Что-то заперто в железной коже корабля? Грызун, быть может.
Брекаш не знал, что ему следует делать. Он нерешительно и раздраженно потянулся за цепным мечом, но не нажал активационную руну. За очередным ворчанием последовали три глухих удара, словно с другой стороны по стене постучали костяшками пальцев. 
В ответ он поскреб по стене коридора когтистой перчаткой, как будто предупреждая обитавшего там мутировавшего паразита, кем бы тот ни был.
— Люкориф, — произнес он по воксу. — Тут… в стене существо.

Патрулировавший грязные палубы «Эха» предводитель Кровоточащих Глаз остановился.
— Повтори, — передал он.
Повтор от Брекаша пришел с искажением, и Люкориф позволил себе издать в вокс насмешливое карканье.
— Ты скачешь в тенях, брат.
Брекаш издал серию коротких отрывистых воплей. Это был самый жалкий звук, какой Люкорифу доводилось слышать от собрата-раптора за всю его жизнь — подражание призыву о помощи нострамского кондора.
А затем с окончательным фарфоровым треском связь оборвалась.
— Ловец Душ, — сказал в вокс предводитель рапторов, — на этом корабле что-то на нас охотится. 

Воин, называвший себя Калеб Валадан — помимо множества прочих титулов, заработанных на службе Тирану Бадаба — умер не славной смертью, которую всегда предвидел для себя. Не было кучи мертвых врагов, стоя на которой можно было бы истечь кровью. Не было одобрительных голосов почтенных братьев, которые салютуют и чествуют победоносного павшего.
Когда он лишился последних остатков человечности, у него даже не было оружия в руке, как будто он был беззубым стариком, умирающим на смертном одре, а не чемпионом, за плечами которого были два века сражений. 
Умирая, Калеб познал две вещи. Первой была боль. Второй — огонь.
Он был не в силах определить, где кончалось одно и начиналось другое, если эти два понятия вообще можно было отделить друг от друга, принимая во внимание, что произошло. Однако именно они запомнились ему в первую очередь.
Корабль вошел в варп.
Он видел, как это произошло. Все они видели, как звезды завертелись на своих местах, а корабль застонал до самой своей металлической сердцевины. Несколько его воинов, словно моряки, которые бросают тонущее судно, соскочили с киля, предпочтя смерть от холода в бескрайней пустоте попаданию в Море Душ. 
В одно мгновение он был прикреплен подошвами к обшивке корабля, держал в руке топор и врубался в покатое железо, чтобы проложить себе путь обратно внутрь. А в следующее уже тонул и захлебывался жидким пламенем, задыхаясь, пока оно разрушало его снаружи и испепеляло изнутри. 
За один удар сердца он умер дюжиной смертей и почувствовал каждую из них.
Как и его братья. Когда расплавленная муть нахлынула на корабль и окутала всех, он видел, как большинство сорвалось с корпуса. Воины, вместе с которыми он служил на протяжении десятилетий, а то и веков, кружились, уносясь прочь в бурлящее безумие варпа, растворяясь и крича. На пылающих костях некоторых задержались вопящие призрачные фигуры, пока бушующие потоки не пожрали сами души, уничтожив их , а затем унесли останки, чтобы растворить их в обрушивающихся волнах. 
Он отказался сдаваться. Расплавленный океан вырвал у него из руки топор, затем содрал с тела доспех, но он не ослаблял хватку. Плоть сорвало с костей, а кости отделило от души. Но он продолжал крепко держаться.
Затем пришла тень, которая была столь огромной и темной, что заслонила воющее колдовское свечение не-пространства.
Калеб снова взглянул на звезды. Подлинные звезды, мигающие сферы далеких солнц, которые блестели в ночи, и корпус корабля под ногами.
Не мертв. Совсем не мертв. Облачен в керамит Корсаров, в руке топор.
Но один. Абсолютно один на обшивке корабля, с оружием, но без братьев.
Калеб рубил, рубил и рубил, погружаясь все глубже в корабль с каждым ударом энергетического клинка секиры.
В течение считанных минут он обнаружил первую добычу. Когда визгливый когтистый воин умер, Красный Корсар порубил тело раптора на прикрытые керамитом куски и трясущимися пальцами загреб мясо себе в пасть.
Мало. Слишком мало. Он все еще был голоден. 
Он что-то чуял. Что-то сладкое, но неопределенное. Им был окрашен воздух в коридорах корабля. Калеб задышал медленнее, смакуя аромат и практически ощущая его вкус. Что-то, затронутое варпом, тошнотворно-приторное в своем сопротивлении порче и обладающее самой редкой и сладкой кровью во всем человеческом роде. Каждая капля красной жизненной влаги, выжатая из раздавленного сердца, будет божественным нектаром.
Красный Корсар помчался вперед, словно дикий зверь. 

XXIV
ВАНДРЕД

Возвышенный бродил по мостику, сжимая и разжимая многосуставчатые лапы. Они то складывались в узловатые кулаки, то раскрывались, будто медленно распускающиеся уродливые цветы.
Атраментары — семеро оставшихся после гибели Враала на Крите — собрались в стратегиуме, чтобы служить своему хозяину и господину, поскольку их хозяин и господин пребывал в ярости.
Один из терминаторов поднял двуручный молот, положив массивное навершие на плечо. Лепная поверхность наплечника изображала рычащую морду нострамского льва. Из-за света, который отражался от молота, глаза зверя казались яркими и золотистыми.
— Пророк вас не предавал, повелитель.
— Ты не можешь этого знать наверняка, Гарадон.
Возвышенный продолжал прохаживаться, хотя и сгорбленной, звероподобной походкой. От каждого шага по палубе расходилась вибрация. Экипажу становилось все неуютнее. Военачальник редко покидал трон, если ему не требовалось отчитать или уничтожить что-то, находившееся вне его досягаемости.
— Мы не можем болтаться тут в неопределенности. Они нас выследят… Затравят… У Гурона есть сведущие в варпе маги, которые способны рассекать Море Душ.
Малек, чемпион Атраментаров, все это время занимался тем, что каждые несколько минут активировал свои молниевые когти, раз за разом изучая их. Они выскакивали из гнезд на тыльной стороне силовых кулаков лишь для того, чтобы после краткого осмотра вновь со щелчком скользнуть назад.
— У вас тоже есть сведущий в варпе маг, повелитель.
Возвышенный плюнул на пол кислотой, отметая саму эту идею.
— Рувен преуспел в трех ролях: чародея, предателя и никчемного куска кожи. Если я отдал настоящего провидца, навигатора и три дюжины Кровоточащих Глаз, а взамен получил Рувена… 
Возвышенный снова сплюнул, и один из членов экипажа отскочил с траектории смертоносного сгустка.
— … тогда я лишусь спокойствия, — завершил демон. — А те, кто меня окружают, лишатся крови.
— Сигнал ауспика, мой повелитель.
По мостику раскатилось булькающее рычание Возвышенного.
— Наконец-то возвращаются.
— Второй сигнал ауспика, повелитель. И третий.
Лишенные конечностей сервиторы, прикованные к сканерному столу, забормотали на бинарном канте, отслеживая приближающиеся корабли при помощи встроенных в черепа когитаторов. Возвышенный прислушался к гулу стратегиума, уже возвращаясь к своему трону.
— Эсминцы типа «Кобра», — воскликнул ауспик-мастер. 
Демон облизнул пасть, словно выискивая застрявшие между зубов кусочки пищи. Длины языка существа хватало, чтобы слизывать с собственных глаз стекловидные тела, что оно периодически и проделывало, чтобы прочистить их. Вознесение в демоничество лишило глаза Возвышенного век. Он по ним не скучал.
— Сопровождение? — спросил Малек. — Или авангард чего-то более крупного?
— Узнаем, когда уничтожим их, — голос Возвышенного вновь наполнился уверенностью. Война в пустоте. Война в пустоте, которую можно выиграть.  Одной только добычи от победы над группой из трех «Кобр» хватит на солнечный год, если корабли удастся сохранить относительно целыми. — Полный вперед. Поднять щиты, открыть орудийные порты, активировать все лэнсы и батареи. 
Ответом на приказы существа стало хоровое «есть». Сам «Завет» послушно рванулся вперед, ярко и мощно вспыхнули двигатели, извергая в безмолвие пространства струи прометиевого пламени. Корабль шел, как это бывало прежде, до того, как десятилетия безжалостных походов и торопливых ремонтов превратили его в развалину со славным прошлым. Благодаря бригадам Зеницы Ада и сырью с Ганга Возвышенный получил именно то, что хотел: годы небытия и позора были наконец-то забыты, на их месте вновь вспыхнуло пламя прежней злобы. Они вновь стали охотниками. Пустотными охотниками. 
Плотское сердце демона забилось быстрее в неудобной клетке ребер. На оккулусе три корабля увеличились до мельчайших деталей. Их борта, орудия и башни были окрашены в багряный цвет Тирана.
— Не цельтесь в системы вооружения — без них добыча будет неполной. Когда они запустят торпеды, перевести все на фронтальные щиты. Свернуть вправо, если останется менее трети мощности. Когда мы рванемся к ведущему кораблю, произвести прицельные выстрелы из лэнсов, чтобы пробить щиты, а затем четвертной бортовой залп, когда мы будем рассекать их строй. 
В черных глазах демона блестело множество желаний, которые объединяла лишь ярость. 
— Повелитель, новый сигнал ауспика. Крейсер укрупненного класса. И еще один, перед ним сильный варп-след. Нет, еще три. Очередная группа эсминцев — сопровождение крейсера.
— Это авангард, — Малек тихо выругался, но клыкастый шлем передал это жужжащим вздохом. — Нужно бежать, господин. «Завет» только-только переродился. Выиграть бой, получив тяжелые повреждения — это совсем не победа. 
— Ты начинаешь говорить, как пророк, — Возвышенный злобно глядел на оккулус, не обращая на Малека внимания. — Шесть эсминцев и толстопузый крейсер? Да мы могли бы разобраться с ними вслепую и остаться невредимыми. Однако я вижу риск. Когда мы уничтожим три первых корабля, то будем сохранять безопасную дистанцию, пока обстановка полностью не прояснится. Я не хочу сталкиваться с армадой лоб в лоб.
По командной палубе разнеслось еще несколько звонков ауспика.
— Повелитель…
— Говори, глупец.
— Из варпа вышло еще девять кораблей. Три из них — крупные крейсеры. Группа из шести эсминцев типа «Иконоборец» движется полным ходом, чтобы обойти нас с фланга. 
Омерзительная звериная ухмылка Возвышенного исчезла.
— Все по боевым постам. Всем Когтям занять оборонительные позиции, готовиться отбивать абордаж. Сообщите «навигатору», что очень, очень скоро нам потребуются его услуги.
— Приближаются торпеды, повелитель.
Возвышенный слизнул с клыков едкую слюну и произнес слова, которые больше всего ненавидел.
— Приготовиться к удару. 

На этот раз ее вырвало. Извергающиеся наружу влажные куски шлепались на поверхность запятнанной кровью воды и расплывались по ней.
— Хватит, — выдохнула Октавия, не в силах говорить в полный голос. — Хватит. Пожалуйста, хватит, пока корабль не очистят.
Пес вытер ей губы самым чистым краем своего плаща. По грязной комнате разнесся исходящий из динамиков вокса голос Талоса.
— Ты справилась, навигатор. Отдохни пока.

— Глазам своим не верю.
Сайрион произнес это благоговейным шепотом. Он медленно снял шлем, чтобы напрямую взглянуть на экран. 
— Глазам своим не верю.
Талос не ответил. Оккулус сфокусировался на далеком сражении, следуя за пылающей громадой, которая вертелась и дергалась в самом центре.
«Завет крови» прорвался сквозь середину вражеского флота. Его щиты радужно мерцали, будто масло на воде. Раны на корпусе цвета полуночи свидетельствовали о предшествующих пробоях щитов. В трещинах и разломах в броне корабля горели следы от попаданий. 
Пока они наблюдали, «Завет» ускорился еще сильнее и в последнее мгновение нырнул вниз, чтобы проскользнуть под вражеским кораблем, который был почти равен ему по размеру. Раздутый корабль тщетно попытался сменить курс, а более обтекаемый ударный крейсер пролетел внизу, разворачиваясь и обращая к подбрюшью противника батареи правого борта. Все пушки на боку «Завета» устроили настоящую бурю на короткой дистанции, разделявшей два крейсера. Массированные потоки плазмы и сосредоточенный лазерный огонь прошлись по килю корабля Корсаров. 
— Уничтожил, — тихо произнес Меркуциан. — Смотрите, братья. Уничтожил.
«Завет» не остановился понаблюдать. Он рванулся прочь, его двигатели пылали с неудержимой яростью. Оставшийся позади крейсер Корсаров качнулся, треснул и разошелся вдоль подбрюшья. По всей длине корабля заполыхали взрывы, словно это была расходящаяся по швам детская игрушка. Спустя несколько секунд крейсер превратился в огненный шар, корабль сложился внутрь, и его башни обрушились в пылающую сердцевину. Ударная волна от взрыва плазменного ядра сотрясла ближайшие малые корабли, сбив их с курса.
— Ауспик-мастер, сколько вражеских кораблей мы видим?
— Двенадцать, повелитель. Судя по обломкам, четыре уже уничтожено.
Талос уставился на «Завет», глядя, как тот горит.
— Набрать скорость для атаки и открыть канал вокс-связи с «Заветом».

Возвышенный вел опасную игру. Сам по себе демон не был мастером корабельных сражений. Он инстинктивно был несравненным охотником, хищником и убийцей, но не бойцом в пустоте.
Командовать кораблем в пустотной войне означало до предела окунаться в поток поступающей информации. Выкрикиваемые числа и двоичные коды были расстояниями до других кораблей, они касались прогнозируемых маневров каждого корабля, а также тонкостей и особенностей оцениваемых перемещений всех объектов в трехмерном пространстве. Возвышенный настроился на состояние нечеловеческой концентрации, сделав то, что всегда делал в прошлом: потянулся вглубь разума, который теперь принадлежал ему, и откинул в сторону притворяющуюся мертвой человеческую сущность, чтобы открыть лежащие под ней соответствующие знания.
Воспоминания. Воспоминания Вандреда.  Не понимая эти сводящие с ума звездные пляски, Возвышенный мог усилием мысли содрать покров с мозга носителя и ввинтиться в душу Повелителя Ночи. Когда он оказывался внутри, требовалось всего лишь секундное сосредоточение, чтобы облечься воспоминаниями и пониманием, как будто эти мысли всегда принадлежали демону.
Вандред обладал множеством подобных знаний. При жизни он был несравненным бойцом в пустоте. Именно благодаря этому он стал Десятым капитаном в месяцы, последовавшие за гибелью Малхариона.
Возвышенный обирал разум носителя так же настойчиво, как похищал материальные блага Империума. Между этими двумя действиями не существовало разницы. Сильный брал у слабого — таков был порядок вещей.
Однако по мере того, как Вандред отдалялся все сильнее, слабеющая душа человека забирала свои угасающие воспоминания к черте небытия.
Поначалу это не тревожило Возвышенного. Вандред был помехой, однако его сознание все еще можно было грабить, когда вздумается. Сложности появились, когда остаточная искра человека выработала в себе досадную способность хитрить. Вандред начал умолкать, перестав издавать бесполезные и беззвучные призывы о помощи к былым братьям. Он прятался от ищущих мыслей-побегов, которые Возвышенный запускал в общий мозг. Зарывал вглубь наиболее ценные и полезные воспоминания, храня и оберегая их с досадным упорством.
Возвышенный терпел даже это. Он подозревал, что в материальном мозге осталось достаточно следов Вандреда для снятия неглубоких воспоминаний, даже если душа Повелителя Ночи сгинет навеки.
Их полный ненависти и основанный на эксплуатации симбиоз, хоть и постоянно слабея, работал уже больше века…
… пока шестнадцать боевых кораблей Красных Корсаров не вырвались в реальное пространство и не навели орудия на «Завет крови». 
Возвышенный смотрел на меняющиеся и обновляющиеся данные гололитического дисплея. Он был в состоянии понять, что видит, однако мерцающие рунические изображения мало о чем ему говорили, и он не мог почти ничего предсказать. Без покрова сознания Вандреда для Возвышенного почти не было смысла в бормотании низшего вида, играх существ из плоти. 
Напасть. Уничтожить. Разграбить. Такие термины Возвышенный понимал. Он ухватил основы войны в пустоте. Ему недоставало понимания логистики, стратегии и тех уверенных изменений, которые вносились в любое сражение тактикой, знанием и прогнозированием.
Боевые корабли приблизились.
Возвышенный потянулся в сознание носителя и ничего не обнаружил.
Смертный экипаж мостика начал запрашивать распоряжения. Возвышенный отгонял их раздраженным рычанием и обшаривал общий мозг. Ничего. Вообще никаких воспоминаний. Вандред продолжал прятаться, или полностью сгинул.
В материальной вселенной прошло несколько секунд, а в неподвластной времени душе демона гораздо больше, и, наконец, Возвышенный сжал лапой иссохшую душу Вандреда. Повелитель Ночи почти не сопротивлялся, он был ослаблен и разрушен, практически полностью исчезнув.
Неважно. Возвышенный очистил личность от знаний и наложил на собственную сущность похищенное понимание. Двое поступали так — словно труп и падальщик — множество раз, даже на Крите, когда атака «Завета» произвела впечатление на самого Магистра Войны.
И, как всегда, Вандред малыми дозами выдавал накопленные за свою жизнь знания, которые поглощал Возвышенный.
Но этого было мало. Мигающие руны обрели смысл. Существо могло угадать наиболее вероятные действия вражеских кораблей, основываясь на их размерах, вооружении и поддержке. Но этого было мало. Возвышенный начинал понимать. Все анализы ситуации вели к одному и тому же результату.
Он проиграет.
Возвышенного уничтожат здесь, вышвырнут обратно в сумятицу варпа, где ему придется пребывать в состоянии хаотичного ничто, пока о себе не заявит очередная идеальная оболочка-носитель.
Демон вцепился в угасающую душу, высасывая ее жизнь в панических поисках ответов. 
Последние угли Вандреда откликнулись весельем. «Завет» не может выстоять против шестнадцати кораблей. Сойтись в бою только с четырьмя крейсерами означало бы гарантированное обоюдное уничтожение. Их сопровождение смещает равновесие в пользу врага. 
Ложь.
Возвышенный не умрет, не может умереть здесь.
Чего ты от меня хочешь, демон? «Завет» — принц среди кораблей, рожденный в великую эпоху. Однако он тоже уязвим. Ты десятилетиями разрушал его, и полностью утратишь спустя считанные дни после возрождения. 
Запаниковав, Возвышенный игнорировал запросы экипажа мостика, шаря по случайно выбранным воспоминаниям в надежде найти что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия для спасения собственного существования. Впервые за столетие демон проявил слабость. На короткую ужасающую секунду он ощутил улыбку Повелителя Ночи.
Вандред ударил в полную силу всем, что скрывал. Память о братстве, о войнах под пылающими небесами, о поединках в пустоте, выигранных во имя Легиона, за который он бы охотно умер. Полный спектр человеческих эмоций и переживаний — от едва сохранившихся детских страхов до гордости убийцы от того, как кровь струится по бледной плоти.
Воспоминание за воспоминанием, впечатление за впечатлением вливались в общий разум. И все они не принадлежали Возвышенному.
Вандред закричал. Вопль начался у него в сознании…
… и сорвался ревом с чудовищных челюстей. 
Первым на него обрушилось ощущение дыхания. Было больно. Легкие горели. На него нахлынуло чувство, будто его вытолкнули из утробы в яркий и холодный мир. Он снова взревел, и на этот раз звук завершился смехом. 
Корабль трясся, уже получая повреждения. Корсары были хитрыми ублюдками. Они знали, как бить, и уже скоро вражеский огонь должен был вывести из строя варп-двигатели «Завета». Если бы Вандред попытался бежать, он бы лишь ускорил свою гибель, подставив готовую цель.
Оставался другой, единственный вариант. Остаться. Сражаться.
— Офицер артиллерии Джован, — прорычал он с улыбкой льва.
Человек, к которому он обращался, вздрогнул.
— Мой повелитель?
Вандред указал на гололит, заставляя себя не отвлекаться на когтистый кошмар, в который превратилась правая рука.
— Начнем с вот того крейсера типа «Убийство», Джован. Готовь лэнсы.

«Завет» пылал, но продолжал сражаться.
Бортовые орудийные порты по всей длине корпуса превратились в грязный черный рубец. Две основные вентиляционные шахты ускорителей стали расплавленным шлаком, что привело к возгораниям на палубе инженариума и бесчисленным жертвам среди рабов-чернорабочих. Большей части зубчатых стен и скульптур уже просто не существовало, их сорвало с корабельного хребта вражеским огнем. Такая же участь постигла фрагменты кормового замка. На броне едва ли остался хотя бы квадратный метр поверхности, которая не почернела, не получила отметин или не была полностью уничтожена. Большая часть корабля была охвачена призрачным пламенем, тянущимся в пустоту. Из пробитых в корпусе разломов в космос лилась вода и вырывался воздух. Первая замерзала, превращаясь в потоки ледяных кристаллов, а второй рассеивался, умирая в удушливой пустоте.
Эсминец «Лахезис» лишился половины надстройки после взрыва реактора, рассеченного на части фронтальными лэнсами «Завета». Спустя полминуты ударный крейсер пробился сквозь вертящиеся обломки фрегата, ударив потрескавшимся тараном в уцелевшую секцию корпуса и отшвырнув ее в сторону, как будто прихлопнул насекомое.
Даже ковыляя на переломанных ногах и с горящей кожей, боевой корабль Повелителя Ночи вцеплялся в доступную добычу.
Крейсер «Лабиринт», потерявший свой последний корабль поддержки, тяжело нырнул на замедляющийся «Завет». Он объединил залповый обстрел из плазменных пушек с кинжальным огнем лэнсов, чтобы обрушить на корабль внизу ливень разрушения. Слишком искалеченный, чтобы спастись, «Завет» развернулся, используя скудную остаточную инерцию, и приготовился в последний раз злобно ответить зарядом из лэнсов.
«Лабиринт» снова выстрелил.
И не попал.
Весь залп, не нанеся вреда, плеснул по колышущимся щитам другого корабля, копии гибнущего «Завета» по размерам и смертоносной изящности. Незваный гость промчался между двумя кораблями, растолкав их в стороны. На обоих мостиках завыли тревожные сигналы сближения.
Приняв на себя смертельный выстрел и дав тому растечься по щитам, новоприбывший хлестнул из бортовых лазерных батарей ответным опустошительным градом. Щиты «Лабиринта» разорвало, и корабль резко накренился на правый борт, отчаянно пытаясь избежать еще одного обстрела. 
На мостике «Завета» зазвенел голос, который исходил из свистящих и шипящих динамиков.
— Говорит Талос из Восьмого Легиона, боевой корабль «Эхо проклятия».
Испорченный вокс с треском донес ответ.
— Весьма забавно. Однако тебе не следовало вступать в эту битву, пророк. Легиону нет смысла терять два корабля в эту ночь.

Ксарл и Узас вслушивались в свежую дозу безумия, доносящегося из вокса. Кровоточащие Глаза — по крайней мере несколько из них — забивали эфир крайне неприятными и пронзительными воплями.
— Где вы? — уже не в первый раз спросил Ксарл. — Говорит Ксарл из Первого Когтя. Где вы?
Визг снова смолк. Это повторялось уже несколько раз. Каждому приступу яростных орлиных криков предшествовал разговор об «охоте на тех, кто сам станет охотниками» и «преследовании добычи со сломанной душой».
Ксарл ненавидел рапторов.
— Ненавижу этих тварей, — произнес он тоже не в первый раз. — Ненавижу то, как они говорят, как думают и как рассказывают, будто были первыми на стенах Дворца Императора.
Узас не ответил. Он тоже пытался слушать рапторов.
— У них не ладится охота, — задумчиво сказал он.
— Благодарю за перевод, брат, — Ксарл потянулся за переносным ауспиком и вдавил активационную руну. — Жди здесь. Скоро вернусь.
Узас наклонил голову.
— Талос приказал нам обоим оставаться тут.
— Ты  читаешь мне  лекции о правильном реагировании на приказы? — Ксарл демонстративно огляделся. — В тебя кто-то вселился, брат?
Узас не ответил.
— Скоро вернусь, — сказал Ксарл. — Хочу поучаствовать в охоте Кровоточащих Глаз на… на что бы они там ни охотились. Судя по звукам, оно рвет их на куски, и мне нравится такой расклад.
— Я тоже хочу охотиться, — проворчал Узас с особенным недовольством. — Оставайся сам. Я поохочусь вместе с визгливыми идиотами.
Ксарл покачал головой.
— Не думаю.
— Почему? — спросил Узас. — Почему я должен остаться, когда ты идешь?
— Потому что даже в худшие дни я лучше всех владею клинком. А ты, напротив, носишься с топором и вопишь о богах, расправляясь с собственными слугами.

Вандред был одним из немногих оставшихся в живых на мостике «Завета». Пламя покрывало стены, словно вторая обшивка, и уже начинало пожирать тела погибших при исполнении долга. Он частично ослеп от света, который испускало обилие огня, и чуял в едком дыму последний выдох корабля.
Несмотря на грубую мощь тела, ему было трудно вернуться на трон из-за кровопотери из нескольких страшных и глубоких ран. Сама кровь мерзко пахла, она капала из ран жирными и липкими сгустками, практически лишенными текучести.
Оставшийся на командной палубе экипаж целиком состоял из сервиторов. Их ограниченные протоколы поведения удерживали их на посту независимо от влияния внешних стимулов. Двое пылали, в буквальном смысле горели на своих постах: металлические детали были опалены, а плоть почернела и кровоточила. Они вводили команды стрельбы для орудий, которых уже не существовало.
Вандред рухнул на трон, жидкость из ран начала сочиться на черное железо. Корабль снова содрогнулся. В стене с оккулусом что-то взорвалось, и наружу ударил пар под давлением.
— Талос.
Голос пророка доносился обрывками, но даже это было почти чудом.
— Я тебя слышу, — произнес он.
Вандред сплюнул кровью. Было нелегко говорить из-за всех этих зубов.
— «Завета» больше нет, брат. Они нас даже не берут на абордаж. Им нужна наша смерть, и очень скоро это желание исполнится.
Талос зарычал.
— Беги. Мы прикроем твой отход. На этот раз двойной прыжок сработает, обещаю тебе.
— Откуда это безумное стремление потерять оба корабля? «Завет» едва в состоянии ползти, не то что бежать. Побереги бесполезный героизм до того момента, когда для него найдется благодарная аудитория, пророк. Быть может, такая ночь еще наступит, но не сегодня. Беги ты . Я прикрою твой  отход.
— Как прикажешь.
— Двигайся к этим координатам. Не вступай в бой, сдерживай врага выстрелами лэнсов и готовься принимать выживших. Не атакуй. Понял?
Пауза.
— Тебя запомнят, Вандред.
— Лучше бы не помнили, — он оборвал связь кровоточащей лапой и переключился на внутрикорабельный вокс, гадая, сколько людей осталось в живых и услышат его.
— Говорит капитан. Немедленно ищите помощи на борту «Эха проклятия». Всем, всем…, — он судорожно вдохнул.
— Покинуть корабль.  

XXV
ПОТЕРИ

Первыми из пылающего «Завета» хлынули хищные силуэты десантно-штурмовых кораблей Легиона. Они выскакивали в пустоту, оставляя за двигателями полосы кометных хвостов, мчась подальше от обреченного носителя.
Талос наблюдал за их виражами и разворотами. Они корректировали курсы, направляюсь к прибежищу на «Эхе», и в этом эгоистичном полете не было ни малейшего намека на порядок.
— Ты только что унаследовал несколько Когтей, — заметил Меркуциан.
Талос опознавал корабли по нарисованным на крыльях перьям. Он гадал, сумел ли Рувен выпросить себе место на одном из них.
Далее последовали нагруженные припасами и беглецами машины гражданских слуг. Их медленное перемещение не могло сравниться со стремительными бросками транспортов Легиона. Единственным исключением был «Эпсилон К-41 Сигма Сигма А:2», бронированный прямоугольный корабль Делтриана, ставший толще из-за расширенного грузового трюма и ощетинившийся нелепой системой турелей, будто мелкое млекопитающее, защищающееся при помощи шипов. «Эпсилон» устремился впереди своих спутников, полыхая широкими соплами двигателей. Автоматические орудия, которые покрывали корпус, будто наросты, сбивали все ракеты, оказавшиеся в пределах досягаемости. Техноадепт спас больше жизней членов экипажа, чем кто-либо из беглецов, сугубо в результате побочного следствия механической эффективности.
Все это время «Завет» продолжал медленно двигаться, производя последние залпы по перегруппировывающемуся вражескому флоту. Корабли Красных Корсаров отвечали огнем дальнобойных орудий, воспламеняя все новые палубы. Несколько спасательных челноков слуг только-только успели покинуть «Завет», когда погибли в огненной буре, продолжавшей рвать корабль-базу на части.
Последними стали спасательные капсулы — самые мелкие, многочисленные и, несомненно, разобщенные. Они сыпались в космос, летя по случайным траекториям. Слишком маленькие, чтобы привлечь внимание, однако слишком медленные, чтобы устремиться в спокойное место.
Как и приказал Вандред, «Эхо проклятия» отступало, выходя из боя и принимая пропащие души в два рабочих пусковых ангара.

Пророк встречал многочисленных беглецов на основной посадочной палубе. Сперва его озадачило полное отсутствие Атраментаров. Этот первый вопрос был отметен вторым, из-за которого тревога Талоcа сменилась открытым гневом.
Делтриан сошел по аппарели своего корабля, возглавляя парад сервиторов. Сотня лоботомированных рабов волокла на себе его оборудование. На грузопогрузчиках с антигравитационными полозьями лежали составные части наиболее крупных реликвий. Пророк был уверен, что видел на одной из транспортных платформ руку дредноута, а на другой — медицинский амниотический цилиндр, в котором плавало спящее тело принцепса титана, подаренное Делтриану Первым Когтем. 
Несколько аугментированных слуг были приспособлены для подъемных задач. Они трудились небольшими командами, таща огромные массы среднемасштабной аппаратуры. Две группы с жутковатым почтением в мертвых глазах несли окованные железом гробы.
Талос, прищурившись, наблюдал за второй группой и их ношей.
Прежде, чем он смог перехватить техноадепта, дорогу ему преградил один из братьев.
— Я выжил, Талос! — Рувен ликовал. — Какие еще требуются доказательства вмешательства руки судьбы? Мы оба должны жить и снова сражаться вместе.
— Секунду, прошу тебя, — Талос прошел мимо и еще раз, более пристально, посмотрел на груз, который несли шестеро сервиторов Делтриана.
— Ах ты вероломный ублюдок, — прошептал он. Находившийся на дальнем конце помещения Делтриан ничего не услышал. Техноадепт продолжал инвентаризацию спасенного имущества.
Вокс пророка с треском ожил, привлекая к себе внимание, но совершенно не смирив его гнева. Вспыхнула именная руна Ксарла.
— Ксарл, ты не поверишь, что сделал Делтриан.
— Сомневаюсь, что буду волноваться по этому поводу. Это более важно. Брат, Кровоточащие Глаза что-то здесь нашли. Оно уже убило восьмерых из них.
— Что это?
— Я почти не видел его, но думаю, что это один из Нерожденных. И при этом чертовски уродливый.

Когда Люкориф охотился, его не заботила сила тяжести. Хотя в ходе преследования на борту корабля раптор и не мог летать в большей части тесных коридоров, ему было все равно, по чему ползти — по потолку, стенам или полу. Суставчатые когти делали передвижение по любой поверхности одинаково простым.
Вцепившись в потолок пустого помещения трапезной для слуг, он резко и агрессивно наклонял голову, выискивая внизу признаки движения.
Он ничего не видел и не чуял крови. И то, и другое было непонятно. Раненое существо убежало в эту комнату, и Люкориф собрал стаи рапторов для наблюдения за всеми тремя выходами. Он вошел внутрь в одиночестве, немедленно взлетел к потолку и повис там.
— Ничего не вижу, — передал он по воксу. — Ничего не слышу. Ничего не чую.
— Невозможно, — отрезал в ответ Вораша.
— Оно прячется, — проскрежетал Крайл.
Люкориф пополз по потолку, задумчиво пощелкивая под нос. Плачущий лицевой щиток пристально следил за полом внизу.

Калеб медленно привыкал к возможностям своего нового тела. Пантеон благословил воскрешенную плоть физической живучестью, как и всех своих слуг, однако при помощи секундной концентрации, усилия мысли, Корсар мог изменять саму реальность.
Ему было известно, что праведная жизнь будет сполна вознаграждена после смерти, однако это не было простой одержимостью. Теперь он пребывал на грани демоничества и обладал дарами, о которых не следовало знать смертным.
Первое, чему он научился — усмирять мух. Те ворчали и гудели вездесущим облаком, гнездясь в трещинах его керамита. Повелители Ночи выслеживали его по звуку, пока он не научился сосредотачиваться на нем и, сконцентрировавшись, делать сонм насекомых неслышимым.
Потом его выслеживали по запаху. В броне вздувались вены, как будто сам керамит стал вторым слоем кожи. Они извивались в такт неравномерным ударам сердца. Тело не могло сдержать сернистую вонь собственной крови, и от подкожных органических кабелей исходил запах. Одному из рапторов удалось нанести ему удар, располосовать шею взмахом когтя. Соприкоснувшись с воздухом, кровь начала пузыриться, шипя и бурля, будто испаряющаяся кислота.
Покинув тело, кровь просто бесследно сгорала, не в силах существовать без связи с материальной вселенной.
Он благословил и поблагодарил раптора, прежде чем с улыбкой задушил его. Урок был усвоен. Калеб более не был существом из этого мира. Его силы были противоестественны для смертного, но совершенно естественны для порожденного варпом воплощения Пантеона. Теперь он повиновался законам иной реальности.
Затем Калеб обучился самому полезному. Пытаясь скрыться от собирающихся охотников, он сделал их слепыми к своему присутствию. В отличие от прочих инстинктивных способностей, эта потребовала полного сосредоточения, распевания имен Пантеона и деяний, которые он совершит в их славу, если они благословят его возможностью добраться до настоящей добычи.
И похоже, что так они и сделали. Калеб скользил сквозь стены корабля, не издавая шума при соприкосновении подошв с полом, пока, наконец, не ощутил, что его глаза, кончики пальцев и бьющееся сердце тянет  за тайные нити в одном направлении .
Он позволил концентрации ослабнуть и возник посреди коридора глубоко внутри корабля. Коридор был темнее прочих, поскольку кто-то недавно расстрелял светящиеся полосы над головой.
Он обернулся, когда сзади раздался звук. Чрезвычайно хорошо известный ему звук.

Цепной топор взревел, его зубья пожирали воздух. Узас сменил хват, взявшись за оружие обеими руками и готовясь разрубить тварь надвое, как только ее мерзко выглядящее тело приблизится.
— Отойди, — она рассмеялась над ним. У нее во рту гнездились мухи.
— Защищайте навигатора, — произнес он. Септим и Марук отбежали за переборку и задраили ее.
— Отойди, — снова сказало существо, двигаясь к нему. Он не послушался. Вместо этого Повелитель Ночи рубанул по воздуху, как будто разогревая мышцы.
Узас ждал великолепного поединка. Его сознание было истерзано, однако он все равно предчувствовал битву, которую будет с гневной гордостью вспоминать всю оставшуюся жизнь. Он не ожидал, что тварь настолько не волнует бессмысленное насилие, что она отшвырнет его в сторону одним ударом и исчезнет. Однако именно это и произошло.
Лапа существа угодила ему в грудь и бросила в стену с такой силой, что осталась вмятина длиной два метра. Узас пробыл в сознании несколько секунд, за которые он попытался подняться на ноги. Разбитый череп и вызванная этим тошнота не дали ему даже такой возможности. Удар, способный вырубить воина Легионес Астартес, убил бы смертного и проделал бы дыру в обшивке бронетранспортера. Все еще разъяренный Узас отключился, даже не подумав вызвать по воксу подмогу.

Смертные услышали, как что-то тяжелое с глухим лязгом ударилось о стену. Затем появился запах, и сквозь закрытую переборку начал просачиваться желтый дым.
Октавия обошла бассейн по краю, сжимая в руке пистолет. Все остальные были вооружены и готовы, но не знали, к чему именно.
— Куда ему стрелять? — спросил Марук.
Сперва Септим не ответил, а затем просто пожал плечами.
— В голову. Впрочем, это всего лишь предположение. 
— Узас его остановит, — произнесла Октавия. Но ее голос прозвучал неискренне даже для нее самой. Казалось, она отчаянно пытается себя убедить. Ей хотелось поверить в это, так как она уже видела, как Узас убивал ее варп-призраков прежде, и что он сможет убить и этого, пока тот еще слаб.
Однако это означало бы признаться в том, что во всем виновата она. Это она притягивала неупокоенных мертвецов и наделяла их силой всякий раз, когда открывала третий глаз. 
— «Завет» меня проклял, — сказала она. Фраза прозвучала сдавленным шепотом. Никто не услышал. Все смотрели, как дым складывается во что-то приблизительно похожее на человека.
— Думаю, этот лязг означал, что Узас попытался и потерпел неудачу, — произнес Марук, пятясь назад. Он поднял лазерную винтовку.

«Завет» превосходил любой корабль вражеского флота по размерам, скорости и мощи, однако он был один, окружен и смертельно ранен.
Один из эсминцев попытался прорваться мимо, выйдя из боя с пылающей громадой, чтобы погнаться за «Эхом проклятия». «Завет» отбил у них всех охоту к подобным поступкам и защитил корабль-побратим, выбросив наружу собственное варп-ядро. Эсминец вильнул прочь со всей доступной кораблю таких размеров прытью, уходя по дуге от летящей машины.
Ему почти удалось.
«Завет» выстрелил из последних оборонительных кормовых орудий, подбив летучее ядро двигателя и воспламенив его. От взрыва пустота озарилась бело-лиловым огнем сферической ударной волны, которая накрыла своим гневом два корабля. Первым был «Магнат» типа «Кобра», который оказался окутан ядерным пламенем, сошел с курса и лишился трети экипажа, погибшего за следующие несколько минут в борьбе с огнем, грозившем уничтожить весь корабль.
Вторым кораблем стал сам «Завет». Сражаясь с вражеским флотом, он еще больше отдалился от «Эха», однако из-за медленного хода не мог сравниться с крейсерами Красных Корсаров. Те обстреливали его из дальнобойных орудий, опережая слабые попытки атаковать.
Не имея скорости для проведения самоубийственного тарана традиционными способами, Вандред мог только схитрить.
Взрыв выброшенного и уничтоженного варп-ядра «Завета» полностью окутал его собственную корму. Ударная волна обрушилась на «Завет», разнеся на куски его заднюю половину и запустив уцелевшие останки корпуса вперед, будто умирающую акулу на гребне волны.
Флот Красных Корсаров развернулся, окружил, открыл огонь — все безрезультатно. «Завет крови» врезался прямо в «Небеса Бадаба», протаранив борт пытавшегося отвернуть крейсера и уничтожив оба корабля взрывом, который до основания сотряс флот Корсаров и полностью сломал их строй. Все остальные корабли пытались спастись, пока не произошел еще одного критический пробой ядра.

Единственными душами, которые услышали последние слова Вандреда, стали еще остававшиеся в живых сервиторы командной палубы «Завета», хотя не факт, что у этих несчастных вообще были души.
На оккулусе увеличивалось изображение «Небес Бадаба», и Вандред, наконец, поддался желанию, которое целый век терзало его каждую минуту каждого часа, каждую ночь каждого года. Все это время он бился лишь за то, чтобы просто существовать. И вот теперь он расслабился .
— Надеюсь, это больно, — произнес он и закрыл глаза.
Тело дернулось. Глаза вновь открылись.
Последними словами Возвышенного стал бессвязный крик, в котором не было ничего, кроме боли.

Существо обрело форму. Грубо говоря, это был один из Красных Корсаров.
Все четверо открыли огонь, наполнив комнату трескучим «крак-крак-крак»  лазерного оружия. Все лучи хлестали по броне Корсара, опаляя ее, однако от этого было мало толку, только ливень горящих мух из каждой раны.
Оружие Пса издавало при каждом выстреле более гортанное и злобное «бум, клик-чак» . Каждый заряд дробовика на мгновение рассеивал мух и вгонял картечь в мясистый керамит. От крови исходила вонь. Даже после целой жизни, проведенной на «Завете», даже после нескольких часов в одном помещении с трупом Эзмарельды — со смрадом крови существа ничего не могло сравниться. Марука стошнило, он продолжал палить вслепую.
Не испытывая проблем с движением по скользкой поверхности сырой палубы, Красный Корсар перешел на бег и дотянулся до бывшего станционного рабочего. Существо схватило Марука за лодыжку, оторвало от пола, и он завопил, вдыхая мух. Вися вниз головой, Марук продолжал стрелять сквозь насекомых. Все выстрелы безрезультатно уходили в броню.
— Не ты, — сказал Корсар. Он ударил Марука о стену, расколов ему голову, и отшвырнул обмякшее тело в бассейн с мерзкой жидкостью. — Не он.
Псу пришлось перезаряжать оружие. Забинтованные руки трудились удивительно эффективно, заряжая патрон за патроном, пока он пятился, стараясь не поскользнуться. Как только слуга с треском дослал патрон и поднял дробовик, Корсар прыгнул на него.
Пес не закричал, не забился и не наложил в штаны, как Марук. Он позволил существу поднять его и, оказавшись возле лица чудовища, скормил тому ствол дробовика.
Никаких вызывающих последних слов. Никаких издевок или отважного смеха. Пес стиснул зубы, пристально уставился незрячими глазами и вдавил спуск. Первый выстрел разнес клыки твари в пыль и превратил ее язык в фарш. Второй вынес содержимое пасти через заднюю стенку горла.
Третьего выстрела не последовало. Корсар с резким влажным хрустом вогнал свой кулак в грудь Пса и отшвырнул тело в сторону с гораздо большей злобой, чем Марука. Пес вообще не попал в воду, он перелетел через бассейн и врезался в дальнюю стену с хрустом, от которого заболели уши, а затем рухнул на палубу неподвижной бескостной грудой.
Септим стоял рядом с Октавией. Они стреляли вместе, почти безрезультатно.
— Твой глаз…
— Не сработает, — выдохнула она.
— Тогда беги.
Она остановилась, едва не дрожа, с застывшим в глазах вопросом.
— Беги , — снова прошептал он.
Красный Корсар рванулся к Септиму. Тот попятился, продолжая стрелять, а Октавия потянулась к запертой переборке. Та открылась, как только ее коснулись пальцы.
— С дороги! — Узас оттолкнул ее, опрокинув на спину, и метнул свой топор. 

Он все еще чувствовал боль.
Стрельба причиняла ему немногим больше боли, чем царапины на коже, однако после выстрелов дробовика маленького ублюдка он зашатался, утратив возможность говорить и дрожа в непроходящей муке. Как и надлежало, это подпитало его злобу, но, Кровь Пантеона, это было еще и больно .
Топор с треском ударил ему в голову, причинив такую же резкую пульсирующую боль. Секунду он рычал, а потом осознал, что клинок все еще активирован. Застрявшие в черепе после удара зубья щелкнули раз, другой… и начали перемалывать.
Оказалось, что боль от разорванных в клочья горла и челюстей — ничто в сравнении с ощущение металлических зубьев, которые пожирают череп изнутри и измельчают мозг в пасту.

Существо взревело, хотя из остатков его лица не донеслось ни звука. Голова напоминала расколотую яичную скорлупу, а горло представляло собой кровоточащую мешанину истерзанного мяса и потеков крови. Озверевшая и разъяренная тварь отвернулась от Септима, преследуя наибольшую угрозу — того, кто причинил самую сильную боль. Чтобы добраться до Узаса, она помчалась вперед и свалилась в бассейн с водой. Атака превратилась в судорожную переправу.
Узас уже стрелял из болтера. Оружие грохотало и дергалось у него в руке, выплевывая в тело демона массореактивные заряды. Все они разрывались внутри торса без особого эффекта. Тихий и глухой стук безрезультатно взрывающихся болтов почти что обескураживал.
Ксарл стоял рядом с братом, держа наготове двуручный цепной клинок.
— Заканчивай, — сказал он.
— Оно хочет навигатора, — Узас перезарядил оружие и прицелился, чтобы снова открыть огонь. Ксарл ударил его бронированным локтем в лицевой щиток, и голова дернулась назад. 
— Заканчивай , — снова прошипел второй Повелитель Ночи.
Узас потряс головой, чтобы придти в себя, переводя взгляд с Ксарла на приближающегося демона. Он схватил Октавию за горло и поволок ее безо всякого изящества и любезности, последовав за Ксарлом обратно в коридор.

У Калеба не осталось ничего, кроме ярости. Он выбрался из бассейна и метнулся в дверь…
Его ждали. Твари, на которых он охотился, и которые теперь собрались в большую стаю. Они присели на палубе, цеплялись за стены, висели на потолке — двадцать скошенных железных демонических масок. Из красных глаз каждой из них текли нарисованные багряные и серебристые слезы.
Существа трещали, рычали, шипели и плевались. Среди них стояли двое Повелителей Ночи с болтерами в поднятых руках. Один из них держал за горло его добычу, не обращая внимания, что та брыкается и извивается.
У ее крови был божественный запах, однако он не мог на ней сконцентрироваться. Стая напряглась, двигаясь в зверином единстве. Его злоба вытекала, словно гной из вскрытого нарыва. Как будто Пантеон бросил его, ощутив бесполезность.
Калеб попытался призвать все назад, снова обуздать злость, пресечь боль и дать пищу мускулам.
Позади опустилась переборка, закрыв его с рапторами. Красный Корсар оглянулся через плечо и увидел закованного в броню вожака, который вцепился в полоток и протянул одну лапу вниз, чтобы запереть дверь.
— Я съем твои глаза, — посулил Люкориф.
Рапторы прыгнули все как один. 

Говорить было трудно, однако она старалась как могла.
— Пес? — со скрипом произнесла она больным горлом. — Пес, это я.
Она перевернула слугу. Он никогда не отличался особой красотой, однако теперь той осталось еще меньше. Октавия схватила дрожащую руку и крепко сжала ее.
— Устал, хозяйка, — его голос был таким же слабым, как и у нее. — Спасибо, что дали мне имя.
— Пожалуйста, — у нее на глазах были слезы. Она плакала по мутанту-еретику. Ох, видел бы ее сейчас отец. — Спасибо, что заботился обо мне.
— Тут темно. Темно, как на Нострамо, — Пес облизнул разбитые губы. — Дождь, хозяйка, — тихо усмехнулся он.
Октавия стерла свои слезы с покрытого шрамами сморщенного лица, но он был уже мертв.  

XXVI 
ПОСЛЕДСТВИЯ

Узас повернулся к открывающейся двери. Он стоял в центре камеры, уставившись в стену и думая о запахе крови, о том, как она ощущается на лице и пальцах тонкой масляной пленкой, и о жгучем, вызывающем привыкание, тепле ее горькой сладости на деснах и языке. В этом вкусе, в этом ощущении и в этом запахе крылось имя бога. Бога, которого он ненавидел, но славил за обещание силы.
— Я знал, что ты придешь, — сказал он стоящей в дверях фигуре. — После Виламуса. После того, что ты сказал в крепости. Я знал, что ты придешь.
Его брат вошел в маленькую комнату — аскетичное эхо принадлежавшей Узасу пустой каюты на «Завете». В самом деле, чтобы воссоздать такое отсутствие комфорта, особых усилий не потребовалось. Не хватало только горы черепов, костей и старых свитков в углу.
— Я его не убивал, — пробормотал Узас. — Это имеет значение?
— Имело бы, будь это правдой.
Узас ссутулился. Обвинение вызвало в нем злость, однако в эту ночь в его жилах не было подлинной ярости, не говоря уж о гневе. На этот раз он не трясся и не проповедовал. В нем этого не было — какой смысл бунтовать против неизбежного?
— Я не убивал Аркию, — сказал Узас, очень тщательно подбирая каждое слово. — Говорю тебе в последний раз, Талос. Делай, что хочешь.
— Аркия был последним в длинном, очень длинном списке. До него были Кзен, Гриллат и Фарик. А до них Ровейя. А до нее Джена, Керрин и Уливан. Ты прорубал себе дорогу сквозь экипаж «Завета» больше века, и на тебе лежит вина за гибель Третьего Когтя. Я не позволю тебе так поступать на «Эхе проклятия».
Узас усмехнулся.
— Я виноват в каждом убийстве, которое когда-либо случалось на освященных палубах «Завета», да?
— В каждом? Нет. Однако на твоих руках кровь многих из них. Не отрицай.
Он не отрицал. Отрицание в любом случае не поможет ему и не спасет.
— Стало быть, суд надо мной закончен. Исполняй приговор.
Узас опустил голову, чувствуя, как оба сердца забились сильнее. Вот… вот оно. Его череп покатится. Больше не будет боли. Никогда больше.
Однако пророк не потянулся к оружию. Тишина заставила Узаса поднять глаза в вялом и притупленном удивлении.
— Тебя судили, — Талос говорил так же аккуратно, как Узас оправдывался, — и ты связан законом Легиона.
Узас бесстрастно стоял, храня молчание.
— Суд приговорил тебя. Ты окрасишь перчатки в красный цвет последнего обета грешника. Когда твой повелитель потребует твоей жизни, ты подставишь горло под лезвие его клинка. 
Узас фыркнул, почти рассмеявшись. Эта традиция была редкостью даже в дни славы Восьмого Легиона, и он сомневался, что спустя столько осталось много банд, где она практикуется. На Нострамо членов банд и семей, которые нарушили данные клятвы, порой приговаривали к отсроченной казни, чтобы те смогли отработать свои прегрешения очищающими поступками перед свершением последнего правосудия. Традиция родного мира татуировать руки приговоренных просочилась в Легион в виде более наглядного окрашивания перчаток. Руки, запятнанные красным цветом греха, говорили миру, что ты живешь с чужого попущения и тебе больше никогда нельзя верить.
— Почему бы просто меня не казнить?
— Потому что у тебя есть долг перед Легионом, который ты должен исполнить перед тем, как тебе будет позволено умереть.
Узас задумался настолько, насколько он вообще над чем-либо еще задумывался. 
— Остальные хотели моей смерти, не так ли?
— Да. Но остальные не командуют. А я — да. Решение принимал я.
Узас посмотрел на брата. Спустя какое-то время он кивнул.
— Слышу и повинуюсь. Я окрашу руки.
Талос повернулся, чтобы уйти.
— Встречаемся на мостике через час. Нужно решить последний вопрос.
— Атраментары?
— Нет. Думаю, они погибли вместе с «Заветом».
— Звучит непохоже на Атраментаров, — заметил Узас.
Талос пожал плечами и удалился.
Дверь закрылась, и Узас снова остался в одиночестве. Он посмотрел на свои руки, последний раз видя их облаченными в полночь. Чувство утраты было достаточно реальным, чтобы вызвать у него дрожь.
А затем он огляделся в секундном замешательстве, ломая голову, где найти красную краску.

Она ударилась затылком о стену так сильно, что вздрогнула.
— Извини, — прошептал Септим.
Октавия заморгала, но глаза продолжали слезиться.
— Идиот, — усмехнулась она. — А теперь отпусти меня.
— Нет.
Их одежда зашелестела, соприкоснувшись. Он ее поцеловал, очень слабо, его губы едва прикоснулись к ее губам. У него был привкус масла, пота и греха. Она опять улыбнулась.
— Ты на вкус как еретик.
— Я и есть еретик, — Септим придвинулся ближе. — Так же как и ты.
— Но ты не умер, — она постучала по уголку рта. — В конце концов, вся эта ерунда про Поцелуй Навигатора оказалась мифом. 
Он улыбнулся в ответ.
— Просто не снимай повязку сегодня ночью. Не хочу умереть.
В этот момент дверь открылась.
В проеме стоял Талос, который качал головой. Громадный воин издал раздраженное ворчание.
— Прекратите, — сказал он. — Немедленно идите на мостик.
Она увидела, что за ним следуют несколько ее слуг. Не Пес. Безымянные. Те, которые ей не нравились. Она поникла в объятиях Септима, приложив голову к его груди и слушая, как колотится сердце.
Закрыть глаза было ошибкой. Она вновь увидела Эзмарельду. Это целиком и полностью убило в ней желание.

Рувен вошел последним. Он поднял руку, приветствуя Первый Коготь, который в ожидании стоял вокруг гололитического стола широким полукругом.
Трон, который являлся точной копией кресла из черной бронзы, принадлежавшего Возвышенному, пустовал, как и возвышение, некогда занимаемое Атраментарами. «Это скоро изменится , — подумалось Рувену. — Быть может, Талос и откажется от трона, но не я» .
Над этой мыслью стоило подумать. Пророк никогда не проявлял желания быть предводителем, и для Первого Когтя станет большей честью быть произведенными в Атраментары. Они какое-то время будут эффективными телохранителями, по крайней мере пока из свежего притока детей-рабов не вырастет следующее поколение легионеров.
Рувен оглядел работу экипажа стратегиума, отметив различия в форме. Большинство смертных было либо в лишенной знаков различия флотской форме экипажа «Завета», либо в темных одеяниях слуг Восьмого Легиона, однако несколько дюжин людей на различных постах явно принадлежали к бывшим рабам Красных Корсаров. Большая их часть носила красные одежды слуг падшего Ордена.
Последний раз, когда Рувен появлялся на палубах корабля Повелителей Ночи, от экипажа «Завета» разило несчастьем — опьяняющей смесью изнеможения, страха и сомнений, которые постоянно витали в воздухе, когда смертные находились поблизости от Возвышенного. Своего рода нектар. Здесь же он смешивался еще и с едким запахом напряжения. Колдуну было жаль их, порабощенных собственными страхами. Несомненно, подобное существование было бы невыносимо. 
Он встал рядом с Первым Когтем у гололитического стола. Там был и Люкориф, который присел на соседней консоли, сгорбившись, словно горгулья. Присутствовали также двое рабов: седьмой и восьмая. Он проигнорировал их, не удостоив приветствия. Им вообще не следовало находиться здесь.
— Братья. Нам многое нужно обсудить. У нас собственный корабль, мы свободны от утомительной паранойи Возвышенного, и галактика в наших руках. Куда отправимся?
Казалось, Талос занят этим самым вопросом, изучая прозрачное изображение нескольких близлежащих солнечных систем. Рувен воспользовался моментом, чтобы бросить взгляд на остальных.
Весь Первый Коготь смотрел на него. Прямой и горделивый Меркуциан. Ксарл, опирающийся на громадный клинок. Сайрион, скрестивший руки на нагруднике. Узас, окрасивший руки в красный по приказу Легиона, наклонившийся вперед и опирающийся костяшками на проекторный стол. И недавно примкнувший к ним Вариэль, стоящий облаченным в полночь. Его доспех был перекрашен, а стиснутый кулак Красных Корсаров на наплечнике раздроблен ударами молота. Апотекарий продолжал носить наруч нартециума и рассеянно сжимал и разжимал кулак, заставляя пронзающий шип выскакивать каждые несколько секунд. Тот со щелчком покидал гнездо и спустя мгновение втягивался обратно до тех пор, пока сжатие кулака Вариэля вновь не приводило его в действие. 
На него смотрели даже рабы. Седьмой с механическим глазом и оружием, пристегнутым к хрупкому, смертному телу. Восьмая, бледная и напряженная, со скрытым за черной тканью проводником варпа.
Рувен попятился от стола, но пророк уже пришел в движение, и в его руках сверкнул трескучий золотистый полумесяц.

Талос стоял над разрубленным телом, наблюдая, как руки полутрупа все еще шевелятся, цепляясь за палубу.
— Ты… — слова Рувена тонули в пузырящейся во рту крови. — Ты…
Пророк шагнул ближе. Вместе с ним приблизился Первый Коготь, глаза которых блестели, как у шакалов в ожидании падали.
— Ты… — снова пробулькал Рувен.
Талос поставил сапог на нагрудник Рувена. На этом месте тело кончалось — все, что было ниже груди, завалилось в другую сторону, остальное могло лишь упасть, ползти и почти минуту ждать смерти. Талос игнорировал отсеченные ноги, уделяя внимание лишь меньшей части, которая все еще могла говорить.
Кровь бежала мощным потоком, собираясь лужами вокруг упавших половинок, но яростнее всего она хлестала из разрубленного торса с напрягшимися и бьющимися руками. От судорог колдуна наружу выпали бесцветные внутренности, скользкие от крови, которую продолжало без толку регенерировать умирающее тело. Блеск кости указывал на расколотые остатки грудной клетки, скрывавшей темные пульсирующие органы. Единственный удар рассек два легких из трех.
Талос удерживал ногу на груди Рувена, более не давая тому возможности тщетно ползти. Ксарл и Меркуциан придавили подошвами запястья Рувена, полностью пригвоздив того к полу, пока жизненная сила вытекала на палубу.
На губах пророка появилась кривая улыбка — жестоко-искреннее и злобно-веселое выражение едва заметного удовольствия.
— Помнишь, когда ты убил Секунда? — спросил он. 
Рувен заморгал, раздробленная грудь затряслась от поднимающегося по израненным легким вздоха. Помимо вкуса собственной крови он ощутил едкий железный привкус похищенного Талосом меча, когда пророк приложил к его губам острие клинка.
— Ты издаешь такие же звуки, как и он, — произнес Талос. — Судорожно ловишь воздух умирающими легкими, задыхаясь, будто побитая шавка. И выглядишь ты так же — глаза широко распахнуты и дрожат, сквозь боль и панику пробивается проступающее осознание надвигающейся смерти. 
Он втолкнул острие клинка в рот колдуна. На серебристый металл брызнула кровь.
— Это исполнение обещания, «брат». Ты убил Секунда, причинил вред давшим клятву верности слугам Восьмого Легиона и предал нас однажды, что, наверняка, сделал бы и снова. 
Он не вынимал меча изо рта чародея, ощущая каждое содрогание, когда Рувен резал себе о лезвия губы и язык.
— Будут последние слова? — ухмыльнулся поверженному колдуну Ксарл.
Невероятно, но тот попытался. Рувен забился в захвате, борясь с неизбежностью собственной смерти, однако силы покидали его вместе с вытекающей кровью. Частично призванный иней варпа скрепил руки в перчатках с полом.
Первый Коготь оставался рядом со своей добычей, пока та не умерла, с хрипом испустив последний вздох и, наконец, снова распластавшись на палубе.
— Вариэль, — тихо произнес Талос.
Апотекарий выступил вперед.
— Да, мой повелитель.
— Освежуй тело. Я хочу, чтобы его ободранные кости висели на цепях над оккулусом.
— Как пожелаешь, брат.
— Октавия.
Та перестала кусать нижнюю губу.
— Да?
— Возвращайся в свои покои и готовься плыть по Морю Душ. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не перенапрягать тебя, однако путешествие будет нелегким.
Она вытерла вспотевшие ладони о штаны, продолжая морщить нос от вида рассеченного тела Рувена. Стоящий на коленях Вариэль, который срезал броню и работал пилой по плоти, не спасал положения.
— Куда мы направляемся? — спросила она.
Талос вывел изображение на центральный гололит. Сверкающие звезды отбросили зловещий свет на обращенные вверх лица и лицевые щитки.
— Я хочу вернуться в Око и связаться с некоторыми из других банд Восьмого Легиона. Но пока что меня не волнует направление. Куда угодно, Октавия. Просто доставь нас туда живыми. 
Она впервые в жизни отсалютовала, приложив кулак к сердцу, как воины Легиона когда-то приветствовали Возвышенного.
— Необычно, — черные глаза Талоса мерцали, отражая искусственный свет звезд. — На пост, навигатор.
На сей раз она исполнила терранский поклон, как будто снова вернулась в бальные залы далекого Тронного Мира.
— Есть, мой повелитель.
Когда она покинула мостик, Талос обернулся к братьям.
— Скоро вернусь. Если я вам понадоблюсь, то буду у техноадепта.
— Подожди, Талос, — окликнул Вариэль, который по запястье запустил руку в грудь предателя. — Что мне делать с его геносеменем?
— Уничтожь.
Вариэль нажал, раздавив орган в кулаке.

По Залу Размышления «Эха», как раньше по Залу Памяти «Завета», разносились отголоски работы чудесных машин. На полу была свалена добыча Красных Корсаров, которую ждала расчистка, когда у Делтриана нашлось бы время заняться такими несущественными мелочами. Пока же он наблюдал за тем, как армия сервиторов устанавливает драгоценные реликвии Легиона на почетные места.
Потеря каждого артефакта вызывала у него категоризованное множество оцифрованных подобий негативных эмоций — то, что человек назвал бы «сожалением» — однако его радовала небольшая гора оборудования, которое ему удалось спасти.
Чрезвычайно положительным было и то, что «Эхо проклятия» могло похвастаться замечательно оснащенным помещением для хранения его сокровищ. Хотя за те годы, что корабль находился в руках Корсаров, по нему распространилось гниение, не было ничего такого, что нельзя было бы аккуратно восстановить и подвергнуть стандартному обслуживанию.
Делтриан прошел мимо капсулы жизнеобеспечения, проведя стальным пальцем по стеклу. Техноадепт залюбовался подлинным сокровищем своей коллекции и постучал по стеклу кончиком пальца, словно человек, привлекающий внимание домашней рыбки. В амниотической слизи плавал обнаженный и связанный принцепс титана, который, почти как эмбрион, свернулся вокруг кабелей ввода и вывода, имплантированных в его живот и кишечник.
От второй серии постукиваний спящий дернулся, как будто и впрямь услышал приветствие. Разумеется, это было невозможно. Учитывая количество наркотиков, затопивших кровеносную систему принцепса, тот пребывал в самом низу спирали химической комы. Будь он хотя бы частично  в сознании, боль была бы неописуемой и почти наверняка причинила бы вред рассудку. 
Делтриан смотрел, как человек дернулся еще раз. Он сделал пометку более тщательно понаблюдать за бесчувственным подопечным в ближайшие ночи, когда все акклиматизируются к новому убежищу. Техноадепт двинулся дальше.
Подъемные сервиторы устанавливали в стазисные стойки один из двух спасенных саркофагов. Этот… Этот вызывал у Делтриана некоторую степень беспокойства. Теперь командовал Легионес Астартес Один-Два-Десять, предпочтительное обращение: Талос , и существование конкретно этого саркофага прямо противоречило его эмоциональным желаниям, выраженным в прошлом ключевом моменте.
И все же, со временем с данным неучтенным обстоятельством пришлось бы разбираться. Делтриан считал саркофаг своей лучшей работой, идеальным воплощением находящегося внутри воина. На полированной платине было выгравировано изображение Повелителя Ночи, стоявшего в позе, которая соответствовала героическим и мифическим образам из как минимум шестнадцати человеческих культур. Его конечности и доспех были изваяны в соответствии со строгими стандартами. Голова в шлеме была запрокинута назад, что предполагало некий мифический триумфальный рев в небеса, а в каждой руке фигура сжимала шлемы павших воинов. Третьего он попирал сапогом, знаменуя свою безоговорочную победу.
Да, конечно. Делтриан решительно гордился своей работой с этой конкретной единицей, особенно в области сверхсложных хирургических операций, которые потребовались, чтобы спасти жизнь тому, что уцелело после того, одного-единственного раза, когда воин согласился на активацию.
Огромные двойные двери открылись, заскрежетав гидравликой, и техноадепт замер. Он странно человеческим жестом протянул руку и надвинул капюшон на лицо.
— Приветствую, Талос, — произнес он, не оборачиваясь.
— Объяснись.
Это вынудило техноадепта повернуться. Не злость в голосе пророка — ее не было слышно — а вежливость требования, которая была наиболее интригующим обстоятельством.
— Я делаю вывод, что ты подразумеваешь продолжение существования саркофага Десять-Три. Верно?
Первыми вздрогнули черные глаза пророка, а затем то же самое произошло и с его бледным лицом. Он пристально смотрел на изукрашенный саркофаг ровно шесть с половиной секунд
— Объяснись, — снова сказал он, на сей раз более холодно, в его голосе происходило существенное снижение выражаемой сдержанности. Делтриан решил воспользоваться максимально простыми терминами.
— Твои приказы после сражения на Крите были отменены высшей инстанцией.
Пророк прищурился.
— Возвышенный никогда бы подобного не приказал. Его облегчение после уничтожения Малхариона было физически ощутимым. От него исходили волны удовлетворения, техноадепт. Поверь мне, я сам это видел, когда докладывал ему.
Делтриан выжидал приемлемого момента, чтобы вставить собственные слова.
— Неверное предположение. Высшая инстанция, о которой ты говоришь, не является высшей инстанцией, которую имел в виду я. Приказ восстановить и поддерживать жизнь воина в саркофаге Десять-Три исходил не от Возвышенного. Это было распоряжение Легионес Астартес Дистинктус-Один-Десять/Ранее-Один . 
Талос покачал головой.
— Чье?
Делтриан замешкался. Он не знал предпочтительного обращения к воину, поскольку ему никогда о нем не сообщали.
— Воин… из Атраментаров, первый телохранитель Возвышенного. Десятая рота, ранее — Первая рота.
— Малек? Это приказал Малек? 
Делтриан отпрянул назад.
— Модуляция твоего голоса указывает на злость.
— Нет. Я удивлен, только и всего, — взгляд Талоса вновь вернулся к закрепленному саркофагу, к которому уже подключали стазис-кабели. — Он жив?
Делтриан опустил голову и поднял ее традиционным человеческим обозначением положительного согласия.
— Ты только что кивнул? — спросил Талос.
— Ответ утвердительный.
— Выглядело, как будто поклон.
— Ответ отрицательный.
— Так он жив? 
Порой Делтриан впадал в отчаяние. С Повелителями Ночи, которых замедляли собственные органические изъяны, бывало ужасно трудно иметь дело.
— Да. Эта единица готова к активации, а воин внутри, как ты говоришь, жив.
— Почему мне об этом не говорили? Я множество раз заходил в Зал Памяти «Завета». Почему саркофаг прятали? 
— Было приказано хранить молчание. Считалось, что эта информация вызвала бы у тебя насильственную реакцию.
Талос снова покачал головой, хотя техноадепт предполагал, что это скорее была не демонстрация несогласия, а сопровождение мысли. 
— Ты проявишь насильственную реакцию? — спросил техноадепт. — Это святая земля, уже посвященная Богу-Машине в честь клятвы, данной Механикумом и Восьмым Легионом.
Взгляд пророка задержался на саркофаге дредноута.
— Я выгляжу жестоким? — поинтересовался он.
Делтриан не смог определить точное соотношение сардонического юмора и настоящего любопытства в вопросе Повелителя Ночи. Не понимая природы вопроса, он не мог сформулировать индивидуализированный ответ. Не имея возможности обратиться к иным источникам, он ответил честно.
— Да.
Талос фыркнул, не проявляя ни согласия, ни отрицания.
— Пробуди Малхариона, если можешь, — произнес он. — А затем мы обсудим, что необходимо сделать. 

Эпилог 
СУДЬБА

Пророк видит, как они умирают.Пророк открыл глаза. 
Видит, как они падают один за другим, пока в конце концов он не остается в одиночестве, с одним лишь сломанным клинком в окровавленных руках. 
Воин без братьев. 
Хозяин без рабов. 
Солдат без меча. 

Сайрион умирает не первым, однако наблюдать за его смертью хуже всего. Нечеловеческое пламя, светящееся темным и чуждым колдовским светом, вгрызается в неподвижное тело. 
Пальцы вытянутой руки скрючились и почернели почти так же, как выпавший из нее болтер.  

Ксарл, сильнейший из всех, должен был погибнуть последним, а не первым. Его расчленили, превратили в куски прикрытого броней мяса. Это не быстрая и не безболезненная смерть, в ней лишь тень той славы, к которой он так стремился. 
Он не был бы рад такой смерти, однако враги — те немногие, кто еще будет дышать к восходу солнца после самой долгой ночи в их жизни — будут помнить его до конца собственного существования. По крайней мере это может утешать его на том свете. 

Последним не стал и Меркуциан. Несчастный верный Меркуциан стоит над телами братьев, защищая их от визжащих сучек-ксеносов, которые рубят его на части изогнутыми клинками. 
Он продолжает сражаться и после смерти, питая тело упорной злобой, когда уже недостаточно органов, крови и воздуха. 
И падает, прося о прощении. 

Вариэль умирает вместе с Сайрионом. 
При виде этого зрелища наблюдатель испытывает странную грусть. Сайрион и Вариэль не близки, они едва выносят голоса друг друга. То же самое пламя, которое охватило первого, перескакивает на второго, неся смерть одному и боль другому. 
Вариэль — единственный, кто умирает без оружия. 

Последним остается Узас. Узас, душа которого отмечена божественными рунами, пусть их и нет на его доспехе.  
Он падает последним, топор и гладий омыты красной зловонной кровью чужих. Вокруг него смыкается кольцо пляшущих теней, издающих из нечеловеческих глоток безумный вой. Он встречает их собственными воплями. Сперва это ярость, затем боль и, в конце концов, смех.  

Навигатор прячет в черноте обе свои тайны, но лишь одну из них можно скрыть так легко. Она бежит по улицам ночного города. В сиянии звезд, которое более ласково к ее бледной коже, чем когда-либо мог быть не-свет «Завета», она оглядывается через плечо, выискивая признаки погони. 
Пока их нет. 
Наблюдатель ощущает ее облегчение, хотя это лишь сон, и она не видит его. 
Задыхаясь и таясь, она проверяет обе свои тайны, убеждаясь, что они в безопасности. Повязка все еще на месте, закрывая бесценный дар от тех, кто никогда его не поймет. Он смотрит, как дрожащие руки спускаются вниз по телу и останавливаются на второй тайне. 
Бледные пальцы поглаживают раздувшийся живот, едва прикрытый черной курткой. Наблюдателю известна эта куртка — она принадлежит Септиму. 
Ей кричат, одновременно окликая и проклиная. У входа на аллею возникает высокая фигура. Человек облачен в легкую броню для преследования и перестрелок на бегу в уличной схватке. 
— Именем Святой Инквизиции, стой, еретичка. 
Октавия снова бежит, баюкая округлившийся живот, а за ней по пятам трещат выстрелы. 

Пророк открыл глаза.
Вокруг него была просто комната — холодный уют его личной каюты. На стенах уже появилась нострамская клинопись — кое-где выписанная текучим почерком, кое-где вырезанная. Такие же царапины и гравировки виднелись на собственной броне воина, бессознательно набросанные пророческим узором.
Кинжал с лязгом выпал из пальцев на пол, и последняя руна осталась незавершенной. Ему был известен этот символ, и он происходил не из родного наречия.
Со стены пристально смотрел раскосый глаз. Из него вытекала одинокая неоконченная слеза.
Эльдарская руна, означающая горе богини и непокорность рода, изгнанного странствовать среди звезд.
Месяцы лихорадочных видений внезапно обрели смысл. Он повернулся к вырезанной на металлической стене спирали, обрамленной грубым кругом, который портили более подходящие эллипсу края.
Но это были не круг и спираль. Это был вихрь, глядевший злобным оком, и нечто, обращающееся вокруг него?.
Он провел пальцами по овалу на орбите. Что кружит вокруг Великого Ока, будучи не в силах вырваться из его хватки? — «Песнь Ультанаша» , — нарушил Талос безмолвие холодной комнаты, снова глядя на плачущую богиню.
— Мир-корабль Ультве.